Литературный перекрёсток 21/06/2008

– Эмиграция разрезала мою жизнь почти на две равные части, – я уехал тридцатилетним в 75-м году. Недавно почитывая энциклопедический словарь конца XVIII-го века, я узнал то, что знает теперь всякий садовник. Оказывается, пересаженное растение не пользуется старыми корнями, в новой почве оно пускает новые корни и только ими и достает себе воду и питание. Древние старались сохранить как можно больше корней, да и нам это показалось бы логичным. Так вот, старые корни душат новые, и растение может погибнуть! Видите, какие парадоксы. Эмиграция в советский период напоминала такую пересадку: вернуться нельзя, надо болезненно, страдая, прирастать…

Старшее поколение так и не проросло по-настоящему в западную жизнь. Слишком держалось за свои привычки, огурцы, удовольствия. Оскар Рабин сказал однажды о «спектакле жизни», коего он зритель. С точки зрения творчества, это не бесполезно, это новый материал, хотя и трудный для освоения. Писатели, которых вы упомянули, сопротивление нового материала не одолели. Тогда сложилось «эмигрантское гетто», чем-то похожее на отношения в коммунальной квартире: слухи и колкости приобретали космические размеры. 

Впрочем, «советская подготовка» мне парадоксальным образом оказалась полезной. Я закончил философский факультет МГУ, исключение по политическим причинам в 73-м году застало меня в аспирантуре. Знание марксизма  поневоле было основательным. И как это пригодилось мне во Франции! С каким удивлением я видел в писаниях философов и журналистов скрытые марксистские цитаты! Так что «буржуазная культура» предстала мне неожиданной стороной.

Самое главное, это, конечно, язык страны проживания. Я заговорил по-французски уже зрелым человеком, у меня не было важнейшего этапа – детского французского, языка французского ребенка, со всеми нашими считалками, кричалками, спонтанностью… Вот когда закладывается язык поэта, благодаря все тем же «сказкам Арины Родионовны», – у каждого из нас была первая учительница-открывательница...

– Ну, а путь в литературу. С чего он начался у вас?

– Стать поэтом я хотел с раннего детства – глядя, каким вниманием в семье и особенно у моей матери пользуется дядя Виктор, поэт-песенник, а иногда и просто поэт. Загадочен был дедушка, иногда открывавший толстую амбарную тетрадь и начинавший писать в нее железным школьным пером свои воспоминания… Чтение сделалось моей страстью, совпавшее с эпохой подписных изданий 60-х годов, – четырнадцать томов Чехова, десять Герцена, восемь Шекспира! Под ложечкой щемило от удовольствия, что столько томов предстоит читать, столько часов и дней восхищения и удивления. Как это они умеют, в чем секрет? Мои пробы пера меня приводили в уныние… Стихи были не лучше, – но сейчас жалею, что все это пропало, – было бы интересно встретиться с самим собой – ребенком, ничего не умеющим, но открытым всем восторгам!

Другой загадочный мир привлекал не менее сильно, это мир идей, понимания, «почему всё так». В том числе, почему одни люди боятся других, – после тюрьмы дяде было запрещено жить в Москве, и однажды его чуть не захватила милиция – на рассвете, в нашей маленькой комнатке. Он успел убежать с одеждой в руках на черную лестницу, а потом я видел его синее от страха лицо, – лицо взрослого человека, веселого, остроумного, никому не причинившего зла… Была разница между книгами, которые я читал, и другими, современными, советскими, скучными, почему-то обязательными…

В написанном слове ощущалась таинственная сила, которая может встряхнуть мир, его перевернуть, сделать живым, «нормальным»… И в 64-м году вдруг неожиданно для меня самого написались рассказы, вылились из пера, без всякого плана. Это было поразительно, какое-то чудо, волшебство, его секрет я не знал сам, не понимал. Больше того, приятелям и знакомым тех лет мои рассказики были интересны; Губанов вдруг сказал: «слушай, я прочел твою штуку про конку в метро… у тебя есть еще?» И тут начался самиздат и круглосуточное кипение встреч, чтения и …экзаменов и зачетов на философском факультете, знакомства с Батшевым, Буковским и многими смогистами и диссидентами… Встреча с Марком Ляндо и Софией Губайдулиной открыла мир музыки, и музыки современной, смелой, независимой. Всё узнать и освоить! Понять и рассказать… На советские книги и журналы не оставалось времени.

– Николай, что дала ( и дала ли ) вам, как писателю, западная, в частности, французская литература?

– Литература – часть жизни, для писателя очень важная, но не вся жизнь. Запад дал мне чувство свободы, раскованности. Можно было писать как угодно и о чем угодно. Изменился, так сказать, самый масштаб мира, – он оказался огромным и разнообразнейшим, писателей тысячи, о многих очень интересных я услышал впервые. Самое главное – на Западе литература не воспринимается, как священнодействие.

Если в России поэт почти божество, «Пушкин – наше всё», то во Франции это одно из возможных занятий. Причем не самое прибыльное… Западная жизнь отсекла больно, но сразу и навсегда ростки «русской мегаломании».

Литература очистила мой взгляд на вещи. Она показала и опасности, – коммерциализацию литературы и связанную с ней конформизм. Она сделала мне бесценные подарки, – я думаю, например, о многолетнем сотрудничестве с переводчицей Мод Мабийяр (Maud Mabillard), – ее человеческое обаяние и профессиональный уровень незабываемы. 

– Многие ваши книги, Николай, оказались переведены на иностранные языки, отмечены премиями. Контакты с западными читателями – как оцениваете вы их?

– Узнав, что я русского происхождения, они проявляют чисто жюльверновское любопытство, «как у вас там всё». Потом обнаруживается, что я могу поговорить и о Франции не понаслышке, и о других странах тоже. Вообще читатель зовет писателя к ответственности своей восприимчивостью. В восьмидесятых годах один юный читатель увидел меняпо телевизору курящим  и написал мне, спрашивая, какие сигареты я курю! А я как раз бросал! Некоторые случаи повлияли на мою жизнь радикально. Однажды давно моя нью-йоркская кузина написала мне о самоубийстве их знакомого и о том, что рядом c ним нашелся мой роман «Nobody» ("Никто"). Я почувствовал себя ужасно, хотя эта книга была написана еще в Москве в 60-х, ее абсолютно мрачные тона вполне объяснимы. Спустя много лет тот мой ужас прогнал другой читатель, повести «На улице Парижа». «Я прочитал вашу книгу и сказал себе: он живет на улице и счастлив; я, потеряв миллионы, имею медицинскую практику, кабинет, мерседес и думаю о самоубийстве. Как это возможно? И почувствовал, что выздоровел».

Эта книга памятна для меня самого тем, что я попросил для нее предисловие у знаменитого аббата Пьера, участника Сопротивления и основателя движения бомжей «Эммаус». И он согласился! Он умер в прошлом году 94-летним. Его личный девиз –«быть открытым для непредвиденного» – мне по душе.

– Ну, а как сложились у вас отношения с издателями и читателями в постсоветской России? Бываете ли вы там?

– В 1999-м я должен был поехать в Россию, моя мать тяжело заболела. Я пошел в посольство и сказал в окошечко здравствуйте. Женщина, там сидевшая, мне не ответила и смотрела на меня, как на прозрачное стекло. Это было так странно, за четверть века жизни на Западе я привык к вежливости. А тут на меня пахнуло советским чиновным снобизмом, таким когда-то знакомым и неизбежным. Мне, свободному человеку, опять лезть в их консервную банку? Тут пришло известие о смерти матери, и главный стимул поездки пропал.

Встречи с издателями из России меня удивляли. Никогда не забуду, как один издатель во время нашего разговора вынимал плоскую фляжку из кармана и отпивал глоточек. И это было уже после Ельцина. В конце концов, я понял, что он предлагал мне издание моей книги за мой счет, так сказать, самиздат в пользу издателя!

Вы знаете, что контакт писателя с читателем всегда несколько сумбурен. Читатель не знает, что сказать, писатель тоже, оба говорят общими фразами. Правда, теперь я имею прямой контакт с читателями, я завел сайты, блоги и «живой журнал». Есть отзывы настолько интересные и щедрые, что становятся сюжетом и темой! Удивительно, замечательно!

Как говорится, книги имеют свою судьбу; издательство «Дятловы горы» в Нижнем Новгороде выпустило двухтомник моих недавних произведений, «Зона ответа» и «На Восток от Парижа», вышедших по-французски. Это, так сказать, мои Минин-и-Пожарский, может быть, они дойдут до Москвы и Петербурга.

Бóльшую часть первого тома раньше опубликовал Вадим Крейд в нью-йоркском «Новом Журнале». Этот журнал остался «моим», он печатает книгу «Золотая осень и серебряная игла», возникшую из разговоров с художником Виктором Кульбаком.

Иногда я думаю, что поездка в Россию нужна для освежения моего русского языка, он, кажется, несколько запылился. Слуху хочется хаоса и беспорядка живой русской речи, хотя мне приходилось слышать сегодняшнюю речь, которая скорее обескураживала, настолько она обильна своей ненормативной, как говорится, лексикой. Кажется, что теперь говорят все так, как раньше говорило между собой партийное начальство и солдаты в казарме… А на российском телевидении и радио побеждает бесцветность и мусор «образных выражений», совершенно стертых.

Продолжение беседы с русским писателем, парижанином Николаем Боковым – в следующем выпуске «Литературного перекрёстка». То есть, в следующую субботу в это же самое время.