Литературный перекрёсток 28/06/2008

– Мне хотелось дать читателю самое важное. Сначала эмиграция разорвала мою жизнь, а спустя семь лет произошел новый переворот. Ему посвящен первый том, «Зона ответа». Резюмировать эти события нельзя, – в книге «Обращение» двести страниц, и половина их позволяет читателю – как и мне самому – подойти к главному событию книги и жизни, само же событие занимает полторы странички. Видите, какая диспропорция!

Могу сказать сейчас только вот что. До 37 лет я думал, как многие люди, что религия, собственно, ныне часть культуры, почтенная, древняя, интересная, но не больше того. Люди верили в Бога, поскольку не знали ничего об устройстве природы. Ну, а теперь физика, наука дают нам такую подробную картину мира, что для Бога там нет места. Зачем он, собственно? Так вот, в 1982 году оказалось – для меня лично, неоспоримо, недоказуемо, – что иной мир существует и участвует в нашей жизни. Он имеет разные имена, – Бог, духовный мир, идеальный, нематериальный, мир архетипов, или вот еще ноосфера… Время от времени появляются люди, пережившие нечто поразительное или просто воскресшие из клинической смерти…

Интересно, что мне исполнилось в тот год 37 лет; это рубеж роковой, переходной, возраст смерти Пушкина и Моцарта и столь многих. Больше того, мой возраст «смерти для мира» я предсказал себе сам – не зная того – в книге «Смех после полуночи», написанной в Таллинне, под музыку Гайдна и Баха и с параллельным чтением полного собрания сочинений Пушкина (в одном томе, юбилейном, 1949 года…)

А «Смута новейшего времени» имела прикладное значение, хотя она оказалась самой известной. Это был подарок самиздата к столетию Ленина, памфлет и сатира, сознательная атака на божка и зевса партийной мифологии, на столп, которым держалась советская диктатура. Забавно, конечно, что она вызвала скрежет зубовный уже у потомков французских сталинцев. Поль Торез, сын известного Мориса, пытался высмеивать ее в 82-м году, когда она вышла под новым заголовком, «La Tête de Lénine», и уже под моим именем…

Вы назвали мои вещи «исповедальными» по жанру… Мне хотелось бы предложить  свое наименование, – это «исследовательский» жанр, когда писатель стремится понять смысл своего существования – и человеческого вообще – через события собственной жизни. В них есть какая-то необходимость, непреложность всего, что с нами случается, и радости, и страдания, то, что нам видится, как «добро» или «зло»… Это и есть течение нашей жизни, эволюция нашей личности и наших взглядов и отношений… Какой во всем этом смысл? Почему, в конце концов, мы «приговорены» жить? Мне подумалось, что каждый человек – это живое перо в невидимой руке таинственного Автора, и мной этот Автор пишет интереснейшую книгу моей жизни, которую я, изумленный, читаю сам и даже могу немного переписать на бумаге для моих близких и дальних читателей…

– В поисках духовных родников, Николай, вы, рассказав о таком опыте, прежде всего, в столице Франции, не ограничились Парижем...

– В то время я ничего не знал, знакомые журналисты, художники смотрели с недоумением, когда я заговаривал о вечности, душе, Боге… Тогда я поступил по-университетски: что-то я помнил о Бернаре Клервосском, о бенедиктинцах в романе Гессе… Есть ли они еще во Франции, живые бенедиктинцы? Я отправился в магазин религиозной литературы «Ля Прокюр» (La Procure), там мне попалась карта бенедиктинских монастырей во Франции, – шел юбилейный год основания ордена. Закрыл глаза и ткнул пальцем, – он попал в монастырь Сен-Вандрий в Нормандии, недалеко от Руана. Туда я и поехал. И надо же, потом мне сказали, что монастырь очень сильный, знаменитый. Братья пели на латинском языке. Огромные богослужебные книги с квадратиками грегорианских нот, тишина и безмятежный плеск фонтана во дворе, и форели, стоящие в струях кристально-чистого ручья. Другая жизнь, абсолютно не похожая на парижскую беготню. Эти люди знают что-то такое!

Мне открылась новая литература, совершенно не похожая на романы и повести. И даже поэзия была другой. Вот «Восхождение на гору Кармил» Хуана де ля Круз (Saint Jean de la Croix), испанца XVI-го века. Каждой главе предпослано стихотворение, которое он затем истолковывает. Поэт – это пророк, даже самому себе, он немного и пифия, и сомнамбула, через него говорит дух; а потом приходит час прозаика и богослова, – истолковать, понять, разумно изложить эволюцию душевной жизни, – и не просто, а именно ищущего Бога.

Сопоставление со светской литературой оказалось поразительным. Представьте себе, что после городского современного небоскреба, тоже впечатляющего, вам вдруг впервые открылся средневековый собор Шартра!

– Была также – Святая Земля...

– Путешествие длилось восемнадцать месяцев. Просто мой новый университет, и какой интенсивный! После четырех лет чтения Библии и церковной истории… путешествовал я очень медленно, заглядывая в знаменитые монастыри Гран Шартреза, Бойрона в Германии, Монте Кассино в Италии, с остановками и ночлегами при удивительных храмах Равенны, Ассизи… Изменилось само восприяие времени: ведь каждый день мы выходим из дома и возвращаемся в него вечером, совершив маленький дневной круг. А тут каждый день я продолжал движение куда-то вперед, ни один ночлег не был похож на предыдущий, встречались новые люди со своими жизнями и исчезали затем навсегда… Недели и месяцы каждодневной новизны! Они растянулись на долгие годы! С неистовством я набросился на новые для меня языки Средиземноморья, – греческий, иврит, арабский.

Наконец, Израиль, Палестина, где на каждый шаг земля отзывается стихом Ветхого и Нового Заветов… Я прожил там пять месяцев, прошел пешком от Хайфы до Бершевы и пустыни Негев, от Иерихона и Мертвого моря до Яффы. Как сладко было ночевать одному среди руин Кумрана, чтобы утром видеть зелёное, окрашенное золотом небо…

На обратном пути – Турция, семь городов Апокалипсиса, Миры Ликийские (ныне турецкий город Демре), где стоит древняя церковь легендарного епископа Николая, Константинополь и, наконец, Афон. Там я остался в греческом монастыре Констамониту; он участник молодого движения обновления монашества. Спрашивал: не здесь ли мне нужно быть? Не здесь ли мое место? В ответ мне был сон, оказавшийся вещим: благообразный старец сказал мне: «Ты останешься здесь до дня змеи». Четыре месяца я жил, как и все братья, и сон оставался загадкой. Однажды мы расчищали землю под оливковыми деревьями, готовясь к уборке урожая. Из кучи хвороста вдруг выскочила гадюка, братья бросились на нее с граблями и вилами… Мне это показалось самоуправством, и произошел жаркий богословский спор на смеси греко-английского языка… Потом пришло чувство, что я взял всё, что мне здесь хотели дать, и пора идти дальше.

– А остальной мир? Новый Свет?

– Я дважды побывал в Соединенных Штатах, и один раз так основательно, что едва там не остался. Тогда я пересекал страну по диагонали, от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, со многими остановками, встречами со знакомыми, авторами «Ковчега» и американцами. Эта поездка была очень важна психологически, потому что в Европе весьма чувствовалось советское присутствие, начиная с мрачно-тяжелого здания нового посольства в Париже, которого таксисты прозвали «русским бункером». Стояла атмосфера какого-то заведомого подгибания шеи под возможное советское ярмо. Парадокс был в том, что многие французские интеллигенты боялись высказываться сами и пользовались нами, диссидентами, для критики коммунизма. Так сказать, прикрывались: «Это не мы, это говорят они сами, выходцы из СССР!»

И вот Америка. В Европе я страдал от своеобразной «тесноты», – все было не по себе нам, выросшим на российских просторах. В Америке пространство оказалось таким же «большим». Самое главное – стало ясно, что американская демократия – явно превосходящий советскую диктатуру противник. И охраняющий Европу. Наша культурная работа не бессмысленна, у будущего есть гарант – хотя бы в отношении военной защиты от кремлевских мировых претензий.

С тех пор я сторонник не систем идей и теорий, а обыкновенного туризма. Просто поразительно, как легко люди судят о других странах и народах, никогда там не бывав. А ведь теперь вполне осуществимо – поехать на место, взглянуть на пейзажи и горизонты, увидеть лица, узнать, что там тоже есть вилки и ложки, и хлеб и вино, и свой язык, и свой способ почитания Всевышнего. Всё свое есть, и оно не хуже и не лучше, может быть, нашего. А самое главное – увидеть, что другие народы живут своей жизнью, в которой Россия занимает одну-две минуты в день, да и то в ТВ-новостях.

Продолжение беседы с русским писателем, парижанином Николаем Боковым – в следующем выпуске «Литературного перекрёстка». То есть, в следующую субботу в это же самое время.