Литературный перекрёсток 05/07/2008

– Очень трудно сразу выбрать… Потом обычно спохватываешься: как же я этого забыл, ах, и о том сразу не вспомнил!

На жизнь я зарабатывал в «Русской Мысли», которая сразу пригласила меня на работу. Им было удивительно увидеть автора, напечатавшегося у них под псевдонимом в 1970 году и не попавшего в тюрьму. Подумать только, увернулся от кагебе. Однако многие материалы газете не подходили, как и толстому «Континенту», они предпочитали эстетически привычные произведения. В это время «бури и натиска» мы начали журнал «Ковчег», и сколько было связано с ним надежд! Денег было мало, но возникла возможность печатать журнал самому в типографии Синявских, оплачивая доступ к машинам работой. Двадцать часов в сутки писать, набирать, учиться печатному делу и печатать, наконец! Непонятно, как я мог выдерживать такой ритм в течение нескольких лет. Из Москвы меня поддерживал Айги, во Франции Арвид Крон и Леонид Чертков.

– Как пишется, как работается вам сейчас? Что помогает, что мешает?

– В конце концов, писателю на пользу всё. Раньше меня раздражала необходимость зарабатывать на квартплату, например. Что может быть глупее этой траты времени и душевной энергии? Браться за предисловия и послесловия и статьи, которые по собственному почину не написал бы? Но вот в прошлом году владелец моей мансарды поднял цену, это все теперь делают. Я не стал искать приработков, а прямо воспользовался литературой: тремя письмами мне удалось уговорить хозяина отказаться от своего намерения! Так рождался новый жанр «художественно-деловой прозы»…

Материала накоплено много, нужно только писать. Прошлый год был для меня отмечен новыми попытками писать по-французски. Но русский язык остается главным. Сейчас я ношусь с толстой книгой «Фрагментарий», продолжающей жанр «Опавших листьев» Розанова, но использующей музыкальный опыт развития тем… Эта книга интересна тем, что ее можно читать, открыв на любой странице. И оторваться уже нельзя… во всяком случае, мне самому… Большой кусок из нее должен появиться в престижном «Зеркале», который выпускают Гробманы в Израиле. Кстати, этот журнал напечатал впервые полный текст «На улице Парижа», несмотря на явные христианские взгляды автора-персонажа. Какая современная свобода и широта, какой интерес к необычной эстетике!

– Есть ли в современной русской или французской литературе авторы, которые вам близки?

– «Близки»? Думаю, вы согласитесь, что писатель читает других авторов по-особенному. Стилистически меня очень интересовал, например, Борис Сирюльник (Cirulnik), хотя он не писатель в узком значении слова, а этолог, психиатр и философ культуры. Он пишет на отличном французском языке, ясном, простом, о вещах очень важных, например, о непроницаемости французской культуры – в течение десятилетий – для темы гулага и советского террора. Кстати, российская культура в настоящее время непроницаема для темы, вроде «не в деньгах счастье», или «маргиналы тоже люди».

Чисто литературные явления мне, конечно, интересны. Такие французские писатели, как Гийота (Guyota), Анни Эрно (Annie Ernaux), молодые Грегуар Буйе и Филипп Эрманн (Grégoire Bouillet, Philippe Hermann) замечательны своей искренностью и независимостью от конъюктуры, а иные строки поэтессы Мари-Клод Тебо (Marie-Claude Thébaud) пронзают беззащитностью. Настоящее открытие подарил мне Ара Мусаян, «фанатик» Фрaнсиса Понжа (Francis Ponge). Имя этого поэта известно мне давно, но лишь благодаря Мусаяну я увидел весь грандиозный ландшафт его поэзии, абсолютно лишенной «вторичных признаков стихотворения», рифмы и строчки.

Совсем недавнее событие – обнаружение книги Владимира Загребы «Летающий верблюд». Он парижанин, врач на пенсии, писал эту толстую книгу семь лет и издал на свои деньги пять лет тому назад. И лишь два месяца назад я узнал о ее существовании и прочитал. Три года ее переводили, в прошлом году она вышла по-французски. Что делать с этой ни на что не похожей книгой – неизвестно! Ясно пока, что читающему писателю она многое дает, как своей смелостью, так и своей энергией… Между прочим, о Загребе я узнал благодаря Батшеву, который печатает теперь его новый роман в журнале «Мосты».

Или вот еще Алексей Бердников, ныне преподающий в Канаде. В прошлом году я впервые читал его прозу и стихи, выходящие длинными узкими томиками в Саратове. Он автор замечательного исследования о сонетах Шекспира как дополненном и полемическом переложении сонетов Петрарки! Нужно было появиться англо-итальянскоязычному исследователю из России, чтобы обратить внимание на родство двух столь разделенных расстоянием явлений. И понять, что общение европейцев давнее и более тесное, чем мы привыкли думать…

– Мне приятно сказать, что о Франсисе Понже Ара Мусяан недавно рассказывал у нашего микрофона, читал свои переводы, и Владимир Загреба в связи с «Летающим верблюдом» тут был... Вообщем, мир русский во Франции тесен... Николай, а как видится вам состояние дел в сегодняшней русской литературе? Есть ли имена, которые вызывают особое внимание?

– У меня сохранились привязанности юности: Андрей Белый и его «Петербург», который я прорабатывал когда-то с карандашом и конспектами, Булгаков и молодая проза 30-х годов, особенно Андрей Платонов, обериуты. Незабываемо впечатление от  самиздатского сборника Бродского; приблизительно тогда же я встретился с его, так сказать, антиподом – Всеволодом Некрасовым, поэтом, работающим с атомами и молекулами языка, с междометиями, с лингвистической пылью… Эти мастера поразили и научили многому, хотя, конечно, я ушел от них к своему материалу и приемам.

Свободная литература советского периода сейчас как бы оттеснена голосами писателей-современников. Стена рухнула, и запруда вылилась в долину! Когда все немного успокоится, русский читатель снова откроет розановскую линию, настоящую прозу, потенциал которой далеко не иссяк. Это не только «Спокойной ночи!» Синявского и «Сны земли» Померанца, но и «Мои показания» Анатолия Марченко, «Книга о горьковской ссылке» Боннер. Или вот еще самиздатский, до сих пор мало известный шедевр, – «Обход профессора» Михаила Соковнина. 

Что же касается состояния русской литературы сегодня… Как мы в первые годы эмиграции и встречи с Западом, теперь она вся живет в хаосе становления, в беспорядке потребления всего на свете. Естественно, она часто пользуется провокацией всякого рода, эстетической и идейной, и впадает в новый, оппозиционный китч. Главное быть «ни на что не похожим», а это заведомая скучная узость. Но люди много переводят и читают, постепенно догоняя эмиграцию в осведомленности и образованности. Придет и ее час открытий, взрывов энтузиазма, может быть, прозрений, а главное – свободы души и сердца от новой стадности и оппозиционного комильфо.

– Как представляется вам собственное место в русской литературе? Мне думается, что публикация ваших произведений издательством «Дятловы горы» даёт повод для того, чтобы считать, что это уже стало реальностью...

– В свое время Вольфганг Казак попросил у меня данные для своего словаря русской литературы. Его письмо пришло как раз тогда, когда я обратился, разорвал контракты с издательствами и читал Библию. Казаку я написал, что пора бы перестать заниматься чепухой и обратиться, наконец, к фундаментальным вопросам! Профессор был настолько ошеломлен, что я не попал в его словарь. Видите, от чего зависит место – хотя бы в словаре. А уж в литературе… В прошлом году произошло нечто противоположное: Манюэль Пенен ( Manuel Penin ) в университете Пуатье защитил… докторскую диссертацию «От страсти к революции до страстей Господних», посвященную моей литературе до разрыва с ней…

Впрочем, вот место в литературе, которое безусловно мое: ночью, в тишине, в одиночестве, когда слух становится тонким и чувствительным, и в памяти всплывает лицо, пейзаж, состояние неба в предгории Альп, или мощные зеленовато-прозрачные струи истоков Рейна, или строчка Ронсара, или огненный пассаж Мандельштама, или счастливая улыбка моей дочери-инвалида, или бомж, безмятежно спящий на тротуаре… И вдруг я чувствую, что могу запечатлеть на листке бумаге свой восторг, восхищение или боль от всего этого, и они уже никогда не исчезнут, эти драгоценные миги существования.