Перейти к основному контенту

Последний спектакль Някрошюса «Сукины дети» показали в Москве

Сцена из спектакля «Сукины дети»
Сцена из спектакля «Сукины дети» © D.Matvejev / Klaipėdos dramos teatras

В московском театре Маяковского состоялась премьера спектакля Эймунтаса Някрошюса «Сукины дети». Великий литовский мэтр умер год назад, оставив эту постановку-прощание. Спектакль смотрела корреспондент RFI в Москве Екатерина Барабаш.

Реклама

На всем протяжении спектакля, три с половиной часа, на сцене, на кровати лежит мертвый человек. Иногда он встает, чтобы хромающей походкой подойти к кому-нибудь из персонажей и сказать ему несколько слов. Потом он опять вернется на кровать, где сложит руки на груди и замрет до следующего раза. Этот человек — Кристионас Донелайтис, литовский поэт, писатель, зачинатель литовской литературы, живший в 18-м веке. Современный литовский писатель, давний соратник Някрошюса Саулюс Шалтянис написал по произведениям Донелайтиса роман, который потом переработает в пьесу «Сукины дети». Някрошюс согласится поставить пьесу в Клайпедском театре. Этот театр в советские времена гремел на весь Советский Союз наряду с другим литовским — Паневежисским, который возглавлял Донатас Банионис. Советские времена прошли, вместе с ними — слава Клайпедского театра, но уровень остался. Иначе Някрошюс и не стал бы затевать эту постановку. В театре сохранился актерский костяк еще с тех, стародавних времен, верные Клайпеде актеры заняты и в «Сукиных детях», и их игра — высочайшего класса.

Лежащий на кровати неподвижным телом Донелайтис — смысловой центр спектакля. Донелайтис был, помимо всего остального, пастором, и тот пиетет, что испытывали к нему и прихожане, и все мыслящие люди тех краев, не угасает даже с его смертью. Някрошюсу показалось мало, чтобы Донелайтис присутствовал в спектакле незримо — в разговорах, в ссылках, чтобы герои поверяли свои поступки высоким словом своего духовного пастора, — режиссер решил поместить на сцену пусть мертвое, но осязаемое тело поэта и пастора. Это усиливает эффект донельзя, показывая, что Донелайтис никуда не ушел, не умер насовсем — вот же он, тут, к нему даже можно прикоснуться. У кого-то другого такое решение могло показаться избыточным, но для Някрошюса такой ход выглядит абсолютно естественно и органично.

Еще на сцене – поставленный «на попа» стол, с которого то и дело летит посуда. За этим столом поминают, за ним произносят важные слова, за ним пьют из красивых бокалов. Донелайтис лежит в другом конце сцены, но он наверняка все слышит и видит. Он — камертон. Он — и бог, и отец, и пастор, и пастырь. Перед ним все словно голые, а потаенные мысли обретают телесные очертания.

В спектакле переплетается множество тем, проблем и противоречий. Что важнее – жизнь или смерть? Можно ли умереть, не прожив жизнь? А прожить без любви – это возможно? За любовь здесь отвечает рыжеволосая крестьянка-бестия, в которую без памяти влюбится немецкий вельможа. Действие происходит в 18-м веке, когда Литва была под прусским сапогом, и страстная любовь немца здесь — лишнее доказательство тому, что все условности, придуманные людьми, тушуются перед силой чувства, у которого нет ни национальности, ни классовых преград.

Здесь нет сюжета как такового — лишь обозначены герои и их не слишком притязательные духовные поиски. Эти поиски скромно ограничиваются интересом к смерти, о которой здесь говорят больше всего. В конце она появится собственной персоной в виде босоногой красавицы, нежно уводящей одного из героев по ту сторону всех проблем. И это та самая Белая Сука, которую когда-то убили хозяева дома. Она простила. Прощение в пьесе — тоже важная тема. Белая Сука, ставшая матерью всем растерянным литовцам, прощает обидчиков. Приходит просить прощения к порогу дома бывший судья, а ныне – нищий по прозвищу Чума — когда-то он вынес несправедливый приговор, разорив семью.

Потеря национальной идентичности, о которой тоже все время говорят герои (напомним — прусское владычество), здесь мыслится угрозой наравне с физической смертью. И кажется, что именно за этим строже всего следит Донелайтис из своего угла. Хоть в пьесе и нет прямых указаний, но судя по всему, действие происходит в 18-м веке, как раз когда во многом благодаря Донелайтису происходило становление литовской культуры.

Пространство сцены оформлено аскетично, как обычно в спектаклях Някрошюса. Кровать с Донелайтисом. Две ветки дерева в воздухе – при громких звуках музыки и изменении освещения они будут напоминать зигзаги молнии. Стол. Герои время от времени одеваются в одинаковые плащи из мятой бумаги. Здесь все одновременно слишком реально и слишком запредельно. Как всегда у Някрошюса. Многолетний художник его спектаклей, жена режиссера Надежда Гультяева теперь выступает как художник по костюмам, а оформление спектаклей перешло к их сыну, Марису Някрошюсу.

Невозможно отделаться от мысли: знал ли Някрошюс, что ставит свой последний спектакль? Этого мы, конечно, никогда не узнаем, но понятно, что он неотступно о ней думал. А кто в 65 лет не думает о смерти? Но конечно, тяжко-магическое ощущение прощания здесь перекрывает остальные чувства – и восторг от игры актеров, точной, слаженной, экспрессивной, и восхищение нежной поэтичностью спектакля, и трепет от прикосновения к самым интимным темам человеческого бытия.

«Год без гения», — написано на афише. Отсчет пошел в обратную сторону. Больше ничего, созданного Эймунтасом Някрошюсом только что, с пылу с жару, мы не увидим. Печаль. Но так срежиссировать собственный уход может только великий мастер.

Впрочем, в этом никто и не сомневался.

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Скачайте приложение RFI и следите за международными новостями

Страница не найдена

Запрошенный вами контент более не доступен или не существует.