Перейти к основному контенту

Победивший победителей. Не стало Леонида Зорина

Леонид Зорин, скриншот
Леонид Зорин, скриншот © politvestnik - youtube.com

Про Леонида Генриховича Зорина мы знаем, кажется, все — и что первое стихотворение он написал в четыре года, а первая книга вышла, когда ему было девять, и что его крестником в литературе стал Горький, к которому его отвел Бабель. И что порой запрещали, но все равно ставили по всей стране, и что «Покровские ворота» — это о нем и его соседях.

Реклама

О его слезах только не знали — они были невидимы, как всегда бывают невидимыми слезы у всякого интеллигента. О том, как его запрещали и каких мук это стоило ему, Зорин рассказывал всегда просто, как бы между делом. После запрета спектакля «Гости» по его пьесе в Театре им. Ермоловой в 1954-м у Зорина открылась чахотка —  думали, что не выживет. Но он выжил и поэтому впоследствии не считал нужным об этом даже упоминать. Зорин все переносил молча, не выкрикивал проклятий и не делал заявлений – ему казалось, что мужчина должен все держать в себе. А худрук ермоловского театра Андрей Лобанов после запрета пьесы лишился театра и вскоре умер, не сумев пережить этого удара. Вот об этом Зорин вспоминал и говорил очень часто, неся эту трагедию в душе всю жизнь как тяжелейшую вину.

Он нес в себе вину за страдания Товстоногова, который поставил, как он сам считал, лучший спектакль в своей жизни — «Римская комедия» по пьесе Зорина. Спектакль сыграли один раз —  и все. Запретили. Товстоногов признавался через много лет, что рана так и не заросла. Зорин винил почему-то себя, винил всю жизнь. А пьеса, между прочим, хоть и написана в 1964-м —  про нас сегодняшних, хоть действие происходит в древнем Риме. «Что ни день, все те же бодрящие новости: кого-то судили, кого-то казнили; что ни день —  что-нибудь запрещается: сегодня говорить, завтра —  думать, послезавтра — дышать. Мало того, к границам двинулись легионы, в любой миг мы можем оказаться «воюющей стороной». С песнями и плясками мы идем в бездну!» —  говорит среди прочего один из персонажей. Удивительно еще, что пьесу вообще поставили — она потом шла в постановке Рубена Симонова в Вахтанговском.

Три года билась за зрителя «Царская охота», одна из самых успешных пьес Зорина —  и всего-то за одну фразу в ней: «Великой державе застой опаснее поражения». Но драматург ее так и не вычеркнул…

И перед Роланом Быковым, который был снят с роли Пушкина в «Медной бабушке» во МХАТе по указанию Фурцевой, Зорин тоже чувствовал себя кругом виноватым.

Леонид Генрихович Зорин был настоящим мужчиной. Идеальным, бескомпромиссным. Эталонным. Немногословным, мудрым, несуетливым и несуетным. У него был необъяснимый талант быть в гуще и в стороне одновременно —  он все видит, все понимает, но не судит, а, складывая свои впечатления в слова, дает возможность судить другим. Он родился и рос в жарком Баку, а взрослел уже в холодной Москве, соединив и сохранив в себе южную экспрессивность и северную отстраненность. Может, эти две противоположности, перемешавшись, и родили ту спокойную мудрость, с которой прожил всю жизнь Леонид Генрихович? Или с ней надо родиться, а потом долго воспитывать?

Зорин — идеальный пример того, как можно без громких деклараций, без разрыва тельняшки на груди делать дело, которое целиком пойдет в копилку вселенского добра. Пример того, как можно разумно распорядиться талантом в неразумные времена, не дать растоптать его недругам, но и не швырнуть бездумно под ноги единомышленникам. Пример того, как можно отстаивать свои взгляды и убеждения без героизма и диссидентства — только за счет тихой уверенности в собственной правоте. Зорин был образцом самой правильной максимы тоталитарным времен: чтобы быть порядочным человеком, не обязательно совершать подвиги — достаточно не совершать подлостей. Он ходил на собрания по Пастернаку, но не поднимал руку, не подписывал писем в защиту диссидентов, но и не думал подписывать что бы то ни было против них. В простые времена кто-то назвал бы это «и нашим, и вашим», но в глухие тоталитарные времена это была мудрость и тихая отвага. Все, что он хотел сказать, Зорин оформлял в реплики своих персонажей, поэтому он сказал куда больше того, чем иные говорили с трибун.

Зорин победил —  он успел и сумел сказать все, что хотел. Он умел говорить главное даже тогда, когда музы стыдливо помалкивали, потому что пушки были развернуты в их сторону. И все время было спокойнее и уютнее от сознания того, что Леонид Генрихович есть на свете.

А сейчас —  пусто, зябко, неуютно…

 

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Скачайте приложение RFI и следите за международными новостями

Страница не найдена

Запрошенный вами контент более не доступен или не существует.