Перейти к основному контенту

Александр Баунов о России, санкциях и победе над «ИГ»

Главный редактор Carnegie.ru, журналист-международник Александр Баунов.
Главный редактор Carnegie.ru, журналист-международник Александр Баунов. RFE/RL

Можно ли решить проблему беженцев в Европе без России? Чем важна планируемая встреча Путина и Обамы на Генеральной ассамблее ООН? Возможен ли обмен нормализации отношений на забвение некоторых эпизодов прошлого? Станет ли 2018 год поворотным в истории отношений России и Запада? Над этими вопросами размышляет главный редактор Carnegie.ru Александр Баунов.

Реклама

На этой неделе снова напомнил о себе премьер-министр Дмитрий Медведев. Его программная статья опубликована в «Российской газете». Обозревателям она показалась правильной, но скучной. Главная мысль: надо научиться быть лучше и быстрее в современном меняющемся мире.

А интрига недели разворачивается в международных отношениях. На 28 сентября намечена встреча российского и американского президентов в Нью-Йорке, причем стороны по-разному расставляют приоритеты: США заявили об обсуждении украинской темы, а Россия — сирийской.

Темы недели обсуждаем сегодня с журналистом-международником Александром Бауновым.

Александр Баунов: Очевидно, что внешняя политика осталась главной политикой для русского человека, но внезапно — после почти двух лет, когда эта внешняя политика была украинской политикой — (ее главными темами стали) Европа и беженцы, переселение народов и Россия в Сирии. Это странное смещение, довольно внезапное и абсолютно полное перемещение из Украины в Европу и Сирию — вот это и есть главное последних дней.

RFI: А то, что будет происходить в Нью-Йорке? Совсем недавно стало известно, что Путин и Обама все-таки встретятся в рамках Генеральной ассамблеи.

Это будет главным на следующей неделе. Встреча в Нью-Йорке Путина и Обамы — с каждым днем все более вероятная — является прямым следствием того, как сместилось международное внимание с Украины в Европу и Сирию. И тут же появились голоса, что проблему беженцев в Европе нельзя решить без решения проблемы Сирии и «Исламского государства», а проблему Сирии нельзя решить без помощи России. Обама — не снимая с себя ответственности страны, которая является мировым жандармом, мировым дворником, мировым регулировщиком, если угодно — должен проявить ответственность, переступить через свои личные антипатии и встретиться с этим человеком.

Это победа Владимира Путина? России?

Победа в каком смысле?

Дипломатическая победа, потому что в окружении Обамы говорили, что он не собирается встречаться с Путиным до конца своего срока.

Если мы действительно возьмем за отправную точку полное замораживание контактов, которое было, начиная не с Крыма, а с Боинга, то, конечно, в этом смысле — победа. Обама не собирался встречаться, и, судя по настроениям в администрации, когда я там был с дружественным визитом по линии Карнеги в мае, действительно, не было речи о том, чтобы они встречались. Американцы говорят, например, с талибами, с которыми воевали в Афганистане. Если уж люди говорят с талибами, почему бы не поговорить с Россией, когда в этом есть нужда. Я не приравниваю в данном случае Россию к «Талибану», я просто говорю, что в политике приходится делать разные вещи.

Насколько может быть велика роль России в урегулировании сирийского кризиса? Все-таки в военном отношении Соединенные Штаты и европейские союзники намного сильнее.

Сейчас очень много разговоров о мощнейшем военном присутствии России в Сирии и на Ближнем Востоке вообще. Все это, конечно, разговоры, связанные с генетической памятью политиков и журналистов, разговоры про «русские идут», потому что количественно там присутствие очень небольшое. Когда они показывают снимки с самолетами и вертолетами, мы должны понимать, что речь идет о единицах боевой техники — пять, семь, соответствующее количество может быть специалистов, обслуги, в то время как американцы за последние годы сделали 6500 ударов по наземным целям в Сирии и Ираке. Поэтому наше и их присутствие там совершенно несопоставимо. Почему мы нужны в Сирии? Потому что мы показали пару раз, и довольно убедительно, что в каких-то вещах мы нужны. Если мы вспомним 2012 год, мы блестяще помогли решить проблему сирийского химического оружия.

В последнее время многие обозреватели — и международные, и российские — заговорили о возможном обмене Крыма на Сирию.

Понимаете, что значит обмен? Когда мы договаривались с Ираном, был точно такой же разговор — Россия пытается поменять сотрудничество в Иране на признание Крыма. А сейчас то же самое говорят про Сирию. Возникнет еще какая-то проблема — будут говорить об этой проблеме. Не то, чтобы это шахматная игра, где одно можно взять и поменять на другое, потому что вес проблем разный, временная протяженность разная. Обменять можно вот что: нормализацию на забвение некоторых проблем.

К примеру, есть неурегулированный индо-пакистанский конфликт с территориальными претензиями. В практическом смысле бывают периоды, когда эти страны сотрудничают, но главное — остальной мир с обеими странами сотрудничает так, как если бы этого конфликта не существовало. Вот на это можно обменять.

Когда по многим параметрам ты не противостоишь миру, не пытаешься мир наказать за то, что он тебя недостаточно полюбил, и когда ты во многих ситуациях полезен, или вы друг другу полезны, то вот это самое «обменять» происходит само собой. Та часть весов, где общие проблемы, общие решения перевешивает ту чашу весов, где конфликты, как это происходит с другими замороженными конфликтами. В конце концов, никто не прощал Турции интервенцию, скажем так, на Кипре. Никто не забыл индо-пакистанский конфликт. Никто не признает некоторые территориальные приобретения Израиля, кроме Израиля. Тем не менее, со всеми этими странами мир сотрудничает совершенно спокойно, потому что комплекс общего перевешивает эти кризисные моменты.

Вы говорите о нормализации — вы действительно видите ее определенные признаки?

Сравнительно слабые, конечно. Мы начали разговор с возможной встречи, которая не планировалась. Видимо, и Путин ее не очень сначала планировал. Видимо, он смирился с тем, что Обама уйдет врагом, и его тактика, так же как и стратегия, состояла, как и в случае падения цен на нефть — в «пересидеть». Он — человек, от времени не очень зависящий: Обама уходит, он остается. Пересидеть цены на нефть, пересидеть Обаму, пересидеть вообще любые неприятности и начать со следующей администрации. Но, видите, как повернулось — уже и пересиживать не надо. В этом смысле, конечно, есть признак нормализации.

Мы видим, что то, о чем говорили почти как о решенном деле — о летнем наступлении на востоке Украины, наступлении на Мариуполь — этого не произошло. Пока ситуация в Украине не военная, а сравнительно мирная, на передний план выходят экономические проблемы Украины. Запад начинает замечать, что Украина — страна неблагоустроенная, бедная, слабая, по-прежнему коррумпированная и, больше того, не показывающая пока никаких успехов — за исключением Одесской, возможно, области — в борьбе с коррупцией и в переустройстве жизни. Конечно, времени прошло немного, многое списано на войну, но, тем не менее, элемент усталости от ежедневной громкой поддержки Украины там тоже есть.

Мы же не можем не понимать, что общественное мнение ходит волнами, и политики ходят волнами вслед за ними, как и журналисты. Сейчас украинская волна и в общественном мнении, и в прессе не в зените. А раз украинской теме уделяют меньше внимания, то и главный раздражитель в отношениях между Западом и Россией тоже не в фокусе. А если он не в фокусе, то ни общественное мнение, ни национальная интеллигенция не будут так уж сильно возражать, как они возражали бы против каких-то более интенсивных контактов там, где они нужны. Если бы не Боинг, то все было бы еще проще, но с Боингом ситуация тяжелая. Мы знаем, что будут публиковаться доклады и тема вернется.

Последствия для внутренней политики России от возможной нормализации с Западом?

Во-первых, термин нормализации мы употребляем авансом. Нормализация — это все-таки ровный и спокойный фон. Нормализация — это почти возврат к норме, а норма в глобальном мире сейчас что? Это свободная торговля. Никто в случае России не говорит о свободной торговле, Россия остается под санкциями, значит, нормы уже не будет, и в ближайшие годы санкции не уйдут.

Значит, эта нормализация не абсолютная, не возвращение к нормальному состоянию, в котором находятся между собой лидеры цивилизованного человечества, а относительная — по сравнению с той почти холодной войной, которой мы тут увлекались последний год. Но степень недоверия к нашему первому лицу такая, что, судя по всему, настоящая нормализация — я не о смене режима, а о некотором естественном состоянии — все-таки, видимо, наступит, когда он, так или иначе, отойдет от дел. Это может быть связано с какой-то реконфигурацией внутри страны, когда будет ясно, что меняется курс, за этот курс отвечает другой человек — какие-то такие вещи возможны.

Вы думаете, что это возможно в ближайшее время?

Есть 2018 год, который является некоторой точкой, когда Россия и ее президент могут чуть-чуть разойтись, чуть-чуть дистанцироваться друг от друга в виде полной отставки или какой-то рокировки. Очевидно, что будет некоторая детоксикация отношений. Либо мы опять сделаем ставку на это «пересидим». Потому что если Путин остается до 2024 года, когда еще одно поколение западных политиков сменится практически полностью, тогда уж точно пересидим. И если в наших ближайших окрестностях ничего не будет происходить, то, конечно, украинский кризис отойдет в прошлое точно так же, как сейчас отошел в прошлое грузинский кризис — в общем-то, по Грузии к России никто больших претензий не предъявляет.

Либо мы делаем ставку на какую-то серьезную победу. Например, «Россия — победитель „ИГ“» заставит изменить к себе отношение. Я думаю, что одна из целей российского втягивания в конфликт в Сирии — я точно не верю, что нас втягивают, нет же, мы втягиваемся сами — показать, как мы полезны миру, и вообще, быть победителем «Исламского государства» — это почетно. За победу над «ИГ» мир готов многое простить.

selfpromo.newsletter.titleselfpromo.newsletter.text

selfpromo.app.text

Страница не найдена

Запрошенный вами контент более не доступен или не существует.