Перейти к основному контенту

«Новый Грозный построен на костях этих людей»

Российский солдат у въезда в Грозный, 29 марта 2001.
Российский солдат у въезда в Грозный, 29 марта 2001. AFP/ ALEXANDER NEMENOV

Саид-Эмин Ибрагимов — чеченский беженец во Франции. Правозащитник, президент международной ассоциации «Мир и права человека», в 1990-е был первым министром связи в правительстве Джохара Дудаева. Русской службе RFI он рассказал о том, как он совмещал работу в правительстве и правозащитную деятельность, почему русские жители Грозного больше всего пострадали от первых авиаударов российской армии, а также об отношении Европы к чеченской трагедии в годы войны и сейчас.

Реклама

Саид-Эмин Ибрагимов  на акции протеста
Саид-Эмин Ибрагимов на акции протеста Rosa Malsagova / RFI

Джохар Дудаев был очень грамотным, умным человеком. Я это говорю не потому, что с ним работал, а потому что знал его. Мы вместе были в Чечено-Ингушском госуниверситете, где профессора задавали ему очень сложные вопросы, и он с легкостью отвечал на них. Профессора удивлялись, они думали, что поставят его в неловкое положение. Таким образом я к нему проникся уважением. Джохар Дудаев в основном приглашал на работу специалистов, а я имел 32-летний стаж, кроме того, я был избран своим коллективом на должность министра. Поэтому, когда Джохар Дудаев меня пригласил, я дал на это согласие.

Я всегда его призывал к диалогу с Россией, потому что война нам не была нужна, она не была выгодна чеченскому народу, и соотношение сил тоже абсолютно не соответствовало. Было ясно, что война принесет только огромный вред нашему народу и много человеческих жизней будет потеряно.

Я зарегистрировал первую правозащитную организацию 9 апреля 1991 года, еще при советской власти, и с тех пор эта организация официально действовала. Я одновременно был и министром, и правозащитником. Когда меня спрашивали, почему так, я говорил: «Если все министры будут правозащитниками, от этого вреда никому не будет».

До войны в наш комитет (Комитет по правам человека — RFI) обращалось очень много русскоязычных — не только русские, но и грузины, армяне, украинцы, белорусы, и мы оказывали помощь вне зависимости от национальной принадлежности. По этому поводу у нас самих было очень много проблем. Тем не менее мы проявляли принципиальность, занимались защитой прав человека.

Если все министры будут правозащитниками, от этого вреда никому не будет

Вопросов было тогда много. Приведу один пример: ко мне прибежал Бельфер — он работал на чеченском телевидении. Говорит, что его племянника взяли в заложники и требуют, чтобы они продали дом. Дали ему в руки мину — «лягушка» называется — и он может взорваться. «Помогите», — говорит. В этот момент у нас не было военных специалистов, я никогда не занимался военными делами, но помочь нужно было. Когда мы туда пришли, мы увидели этого мальчика — он был весь вспотевший, дрожал, и вот-вот эта мина могла выпасть их его рук, и он мог бы взорваться. Я своим ребятам сказал, чтобы они окружили это место, взял у него эту мину и осторожно бросил ее в Сунжу — она там взорвалась. Вот были и такие вопросы. Этот Бельфер сейчас в Израиле находится, и он очень благодарен, что я спас его племянника. Были и другие случаи.

Президент Чечни Джохар Дудаев во время пресс-конференции в Грозном, 15 декабря 1994. Дудаев заявил, что готов пойти на переговоры с Москвой, но сначала российские военные должны покинуть Чечню.
Президент Чечни Джохар Дудаев во время пресс-конференции в Грозном, 15 декабря 1994. Дудаев заявил, что готов пойти на переговоры с Москвой, но сначала российские военные должны покинуть Чечню. AFP/ MICHAEL EVSTAFIEV

Обращались не только русскоязычные, обращались и чеченцы. Когда говорят, что был геноцид русских, это неправда. Отдельные случаи были. Были случаи насилия со стороны чеченцев в отношении русских, но многие нормально уехали. Я, например, дал 40 грузовых машин, когда люди уезжали, и помогал им своими работниками — грузили вещи, сопровождали, давали возможность нормально уехать. Люди понимали, что будет война, и поэтому русские уезжали. В основном, когда началась война, когда начали бомбить, российские летчики не разбирали, кого они бомбят. Они бросали бомбы на жилые кварталы, и люди, конечно, очень быстро уезжали. Но тех, кто не имел такой возможности, мы отвозили в горные села и прятали там, помогали едой и вообще. В то время не было какого-то разобщения, были очень даже братские отношения.

Да, русских тоже отвозили в горные села, особенно стариков, чтобы они не попали под бомбежки. Потом, конечно, начали бомбить и села, и горные села. Я знаю, что во время этих бомбардировок было убито огромное количество русскоязычных, и русских в том числе.

Когда я увидел Грозный, я его не узнал — не то, что это был другой город, а города вообще не было

В военное время я в основном не был в Чечне. В первое время вывозили раненных. Когда взрывались дома, в подвалах оставались люди, и мы выкапывали этих людей и отвозили в военный госпиталь. В это время ударила бомба — нас всех разбросало, пять человек разорвало на куски, мы втроем остались живы. Меня отбросило на 16 метров, и были ранения, ушибы. Мои друзья меня отвезли в Баку, и с этого момента я занимался [миротворческой деятельностью] за границей, призывая прекратить войну, обращался к международным организациям. Оттуда я уехал в Турцию, там я тоже начал и марш мира, и акции протеста. Первая война закончилась для меня в Дании — я там проводил митинг, меня арестовали за незаконный митинг. В тюрьме Копенгагена я объявил голодовку, и правозащитники из разных стран Европы окружили эту тюрьму, взялись за руки, и меня освободили. Я первый раз в жизни видел тюрьму.

Я вернулся в Грозный в конце 1996 года, российские военные еще были в Грозном. Когда начиналась вторая война, я объявил марш мира против войны и этим маршем прошел 4200 км из Грозного по разным странам, требуя прекратить войну.

Акция протеста чеченцев против вторжения российских войск в Чечню, Москва, 12 декабря 1994.
Акция протеста чеченцев против вторжения российских войск в Чечню, Москва, 12 декабря 1994. AFP/YURI GRIPAS

Когда я вернулся в Грозный, город лежал в руинах, целых домов было очень мало, в основном все сравняли с землей. Я знаю, что по сегодняшний день много убитых остается под землей. На костях этих людей построен новый Грозный. Когда я увидел Грозный, я его не узнал — не то, что это был другой город, а города вообще не было. Людей почти не было. Отдельные дома, несмотря ни на что, люди ремонтировали. Но изменилось очень много. Люди изменились — каждый старался выжить в одиночку. Вот таким я увидел город.

Очень много правозащитников и правозащитных организаций помогали чеченскому народу — выжить, остаться в живых. Там в основном были «Врачи без границ», Human Rights Watch и российские организации, в том числе Ковалев, с которым я очень давно дружу и взаимодействовал.

Чеченские власти к правозащитной деятельности положительно относились. Я скажу, что Джохар Дудаев сам был в нашей организации — официально вступил, его заявление сохранилось до сих пор. Масхадов тоже относился положительно. Но, конечно, и в правительстве, и так были люди, которые были недовольны тем, что мы именно с позиции защиты прав относились к людям, не выделяя тех, кто воевал или не воевал. Для нас главным были люди и их права. Национальная принадлежность для нас вообще не имела значения. Это, конечно, у некоторых вызывало раздражение.

Если борьба с терроризмом идет в нарушение принципов демократии, значит, это нарушение всего, что было накоплено многолетним человеческим опытом в области демократии

Хасавюртовские соглашения не были искренними. Те, кто их заключал, знали, что будет второй этап войны. Нужно было переждать какое-то время, подготовиться к новому этапу войны, поэтому и были заключены эти соглашения. Конечно, там от ОБСЕ присутствовал Гульдиман, но я считаю, этого было недостаточно. От международного сообщества должна была быть третья сторона, если бы официально была такая сторона, то, я думаю, что нарушить Хасавюртовские соглашения Россия не могла бы. В данном случае Хасавюртовские соглашения, конечно, сами по себе — это документ исторического характера, потому что в этом документе указано, что в дальнейшем российско-чеченские отношения будут строиться на мирной основе, что все вопросы будут решаться мирными средствами. Но в 1999 году Россия грубо нарушила эти соглашения, ссылаясь на то, что якобы чеченские боевики нарушили его первыми. В данном случае нормам международного права это заявление России совершенно не соответствует.

Политика Путина в своей первооснове уже отличалась тем, что Путин сделал заявление, что он будет «мочить террористов». Он же не называл фамилии террористов, и в этом смысле угроза была направлена против всего народа — это уже преступление и нарушение презумпции невиновности. Путин должен был определиться, кого он будет преследовать. Этого не было. Угроза была направлена против всего народа и осуществлена именно против всего народа. Поэтому вторая война отличалась своей жестокостью и пониманием со стороны России, что наказания за это никакого не будет, потому что за первую войну не было никакого наказания. Мировая общественность объявила о том, что эта война является внутренним делом России, хотя никакая война, ни одно убийство не может быть внутренним делом самого преступника.

Российский БТР у разрушенного здания Президентского дворца первого президента Чеченской республики Джохара Дудаева
Российский БТР у разрушенного здания Президентского дворца первого президента Чеченской республики Джохара Дудаева AFP/ ALEXANDER NEMENOV

К сожалению, в Европе и мире пытаются забыть чеченский вопрос. С этим можно было бы согласиться, если бы этот вопрос уже был закрыт. На самом деле возобновление новой войны совершенно очевидно, потому что взаимоотношения России и чеченского народа не закреплены юридически: нового договора о мире нет, а старый нарушен. Таким образом, эта тема актуальна. Но, как вы понимаете, чеченцы — это маленький народ, а Россия — огромная страна, и Европа и мир не вписывают эту проблему в свои проблемы, она как-то отделена от проблем Европы и мира. Мы видим, что на самом деле идет ожесточение общества, даже нависла опасность разрушения сложившейся демократии. Если борьба с терроризмом идет в нарушение принципов демократии, значит, это нарушение всего, что было накоплено многолетним человеческим опытом в области демократии, прав человека. Я считаю, что преступник должен быть признан преступником. Я за это борюсь и буду бороться.

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Скачать приложение

Страница не найдена

Запрошенный вами контент более не доступен или не существует.