ТЕАТР

Теперь не надо бояться человека с ружьем

«Моцарт ”Дон Жуан“. Генеральная репетиция». Сцена из спектакля
«Моцарт ”Дон Жуан“. Генеральная репетиция». Сцена из спектакля © Денис Жулин

В «Мастерской Петра Фоменко» прошли премьерные показы спектакля Дмитрия Крымова «Моцарт. Дон Жуан. Генеральная репетиция»

Реклама

Из боковой двери выходит старик в пальто и красном шарфе. Садится за режиссерский столик, смотрит репетицию оперы «Дон Жуан», несколько раз просит артиста повторить выход, медленно уходит за кулисы, возвращается с ружьем и молча стреляет. «У нас есть кто-нибудь еще?» — спрашивает помрежа. «Кто-нибудь еще», срочно вызванный на замену, ложится с простреленной грудью рядом с первым. Тарантино осенил своим крылом.

Режиссер, когда-то оставивший свой театр и уехавший за границу, где стал знаменитостью, через тридцать лет возвращается, чтобы еще раз поставить «Дон Жуана», когда-то снятого с репертуара бдительными чиновниками. Генеральная репетиция спектакля становится поводом к ссорам, взаимным упрекам, запоздалым обидам, метаниям, признаниям в любви, сентиментальным слезам и между делом — еще нескольким убийствам.

Затянутый в морщинистую маску, Евгений Цыганов в роли престарелого Режиссера не просто меняет облик — он меняется весь, до нутра, до актерской своей сердцевины. Даже трудно вспомнить, где в последний раз мы видели перевоплощение такого уровня. Отдайте уже Цыганову все награды, какие только есть в нашем театрально-премиальном реестре, — они больше не понадобятся. Цыганов превращается в брюзжащего деспотичного старика так органично, словно родился им, а потом случайно стал харизматичным красавчиком, какого в основном и видят в нем недалекие кинорежиссеры. Только Владимир Мирзоев и Алексей Чупов с Натальей Меркуловой догадались дать Цыганову драматические роли, конгениальные его дарованию. Первый — в картине «Как Надя пошла за водкой», вторые — в «Человеке, который удивил всех». И Григорий Константинопольский в «Мертвых душах» одарил его сложнейшей виртуозной ролью Чичикова — комедийной и трагической. В остальном же Цыганову предлагают нести свою харизму как знамя в борьбе за нежные души зрительниц.

«Моцарт ”Дон Жуан“. Генеральная репетиция». Сцена из спектакля
«Моцарт ”Дон Жуан“. Генеральная репетиция». Сцена из спектакля © Денис Жулин

Придите в театр и умрите в нем. И утащите за собой остальных. Потому что только в театре, только в искусстве возможны та любовь и та смерть, что в обычной жизни нам могут лишь сниться. Главный герой — Режиссер, — поездив по заграницам, все-так возвращается в любимый и ненавидимый театр, чтобы здесь родиться и умереть заново. Громадная люстра, что провисит над сценой весь первый акт, пугая размерами и яркостью света, будет ежесекундно напоминать о дамокловом мече (сценография Марии Трегубовой — как всегда, необычайно точная и эмоциональная). Как чеховское ружье, люстра непременно должна будет выстрелить — и выстрелит, упадет на декорации, расколов одного из двух гламурно монументальных львов у парадного входа. Этот лев давно испачкан кровью артистов, не угодивших Режиссеру, и теперь его постигла та же участь — как и все безвкусное, что претит этому деспотичному старику.

Правда, потом артисты встанут из луж крови и хором споют «Уже зовет меня в полет мой дельтаплан» и «Потолок ледяной, дверь скрипучая…». И эти песни прозвучат как песни протеста — современная попса против Моцарта — вот тебе, Режиссер, выкуси. Они станут словно продолжением невероятно смешной перепалки артистов с Режиссером, когда, устав от тарантиновской пальбы и трупов на сцене, артисты под музыку Моцарта будут петь свои претензии к «человеку с ружьем». Они будут петь слова либретто на итальянском, как полагается, а сзади на мониторе мы будем читать то, что им на самом деле хотелось пропеть вместо правильного текста, — титры расскажут нам, что Режиссер не годится в подметки Мите Чернякову, что он — никто, просто возомнил себя Дзеффирелли, что те, кто сейчас лежит в луже крови, неплохо пели, а их взяли да пристрелили просто из каприза ополоумевшего старикана.

«Моцарт. Дон Жуан. Генеральная репетиция» — гимн любви и ненависти, здесь Крымов ведет диалог со всеми режиссерами мира, начиная с собственного отца, Анатолия Эфроса. Это конструкция, которая точно воспроизводит отношения внутри любого художественного цеха. «Сотри случайные черты» — и станет ясно, что любой художник с опытом, дурным характером и необузданной фантазией может оказаться на месте этого старика в черном пальто и красном шарфе. Обойдемся без имен. Sapienti sat.

«Моцарт ”Дон Жуан“. Генеральная репетиция». Сцена из спектакля
«Моцарт ”Дон Жуан“. Генеральная репетиция». Сцена из спектакля © Сергей Петров

Отругавшись, отссорившись, успев увернуться от упавшей люстры, вся труппа во главе с Режиссером ищет реквизит для концовки. «Мне нужно кладбище в последней сцене!» — хрипло требует Режиссер, и художник Миша (Михаил Крылов) тащит невесть откуда взявшиеся милые предметы из детства Режиссера — стульчик-горшок, старинный холодильник «ЗИЛ» («Там долго лежала запеканка — интересно, она еще тут?» — заглядывает в недра холодильника расчувствовавшийся Режиссер). На стульчике-горшке он находит следы от чернил, которыми когда-то изрисовал ножку, — и тут Крымов немного больше, чем надо, дает волю сантиментам, затягивая действие ради щемящих воспоминаний, которые наверняка наведаются в каждую зрительскую голову.

Впрочем, это совсем мелочь. Потому что именно во втором акте, диссонирующем со смешным первым, Крымов и признается в любви к театру, к его патриархам, к его подчас жестоким, подчас нелепым, но всегда — незыблемым — законам. Когда смартфон Режиссера в полной темноте, отделившись от хозяина, уносится ввысь к колосникам, словно отлетевшая душа, поддаешься наконец всем сентиментальным установкам Крымова, согласившись, что Артист не умирает — он, творящий искусство, вечен, как вечно само искусство.

Душа Режиссера улетает, оставив внизу пеструю группу соратников-друзей-врагов. Здесь почти все неузнаваемы (мастер пластического грима Алексей Черных — маг и гений). Молодой актер Александр Моровов превращается здесь в пожилого алкоголика — актера на пенсии, случайно оказавшегося в театре как раз тогда, когда туда является Режиссер. Он отбрасывает авоську с пустыми бутылками и вспоминает, что ведь когда-то, черт возьми, очень даже хорошо пел. Уборщица Розалия, с молодости и по сей день влюбленная в Режиссера, маленькая сморщенная старушка с перевязанными бинтами варикозными ногами с тарелкой хинкали, которыми она пытается накормить Режиссера («Ты помнишь, как ты любил мои хинкали? — Я и сейчас их люблю!»), не дает ни малейшего повода заподозрить, что под маской старушки — молодая прелестная Роза Шмуклер.

Полина Айрапетова в парике из копны черных волос, выходящая на сцену с коляской и дорожной сумкой прямиком из Италии, — скорее, скорее в театр, надоела жизнь в Европе при итальянском муже — несет в себе столько энергии, что ее хватило бы на целую армию одержимых актрис. Примерно столько же — у Галины Кашковской в роли обиженной «Актрисы, которой нет в распределении». Игорь Войнаровский в роли отправленного за пьянство заведовать поворотным кругом бывшего актера театра, Тагир Рахимов в роли нервного и обреченного помрежа, художник Миша с лохматой, словно навеки вставшей дыбом прической, со своими безумными идеями, которые как раз и оказываются спасительно-верными, — по крайней мере Режиссер прекратит отстрел неугодных подчиненных, — каждый здесь воплощает определенный архетип театрального человека, а все вместе они — команда единомышленников.

«Моцарт ”Дон Жуан“. Генеральная репетиция». Сцена из спектакля
«Моцарт ”Дон Жуан“. Генеральная репетиция». Сцена из спектакля © Вера Юрокина

И когда над сценой встанет новая декорация взамен разрушенной да и зависнет под углом Пизанской башней — вот тогда и станет ясно, что грохнись эта декорация — уже никому не увернуться. Командой жить и командой помирать. Эта нависшая стена — как статуя Командора, готовая прийти за коллективным Дон Жуаном — труппой во главе с главным Дон Жуаном — Режиссером, влюбленным в театр, насилующим его со страстью и ненавистью, то отторгающим театр, то обнимающим его, то стреляющим в него. Но в ружье кончились патроны — «теперь не надо бояться человека с ружьем», как говорил Ленин. Театр — это мир. Во всех смыслах. А Режиссер — пророк его. Крымов поставил спектакль не только о других — он ведь тоже тот самый Дон Жуан с ружьем, театром мобилизованный и призванный.

Все хорошо заканчивается — каждый волен видеть в концовке что ему захочется. А прозвучавшие со сцены слова «московское время 65 часов 89 минут» примут зрителя в команду безумцев, для которых театр есть жизнь, жизнь есть сон, сон есть явь, явь есть театр, театр есть жизнь и т. д.

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Скачайте приложение RFI и следите за международными новостями