ГАСАН ГУСЕЙНОВ О СЛОВАХ И ВЕЩАХ

Русская песня из аварского эпоса

Вид на облако из иллюминатора
Вид на облако из иллюминатора © Gasan Gusejnov/RFI

До Афин остается около получаса. Самолет пролетает над Олимпом. Выглядываю в иллюминатор и вдруг понимаю буквальное значение этого слова — «просветитель». На меня смотрит странная туча — словно гигантская дорийская колонна. Пока включаю телефон, пока фотографирую ее, или, по-гречески, делаю ее «световую запись», облачная колонна немного расплылась в воздухе. Но мысль, что где-то наверху невидимые греческие боги продолжают забавляться лепкой облачных масс, не оставляет меня и снова возвращает к греческой мифологии.

Реклама

Мифы полета и страшны, и вселяют надежду на чудесное превращение. Печальная мифическая история самого самолета — изобретения Дедала, испытанного на погибшем сыне — Икаре, и целый каталог птиц, возникших, по мифу, из человеческих существ: тут и Филомела и Прокна, превращенные из милости в соловья и ласточку, и их нечестивый супруг Терей, превращенный в удода. Двойная печаль оплодотворила фантазию людей, пересказывавших эти мифы. Но существуют они и в новое и новейшее время.

Рождается образ у поэта, иногда — на языке совсем малочисленного народа, и тут оказывается, что он нужен и на другом языке. Больше всего переводов с языков старших на младшие. Старшинство языка определяется не численностью его носителей, а его сложностью и, главное, созданными на этом языке произведениями литературы, философии, истории. Таковы греческий — древний и новый — и латынь, древнееврейский и санскрит. Редки случаи, когда стихотворение, созданное на так называемом миноритарном языке, по какой-либо случайности находит знатока языка культурной империи и даже поэта под стать себе, и тогда появляется перевод-шедевр. Удивительно, но и в недоброй памяти советские времена поэзия иногда выживала благодаря официальной идеологии. Для поощрения дарований из числа поэтов и прозаиков младших советских республик подстрочные переводы их сочинений передавались маститым писателям или профессиональным переводчикам, и те готовили — в меру таланта и такта — из полученных полуфабрикатов новые литературные яства.

Подстрочник — это облако возможностей, которое может растаять, как моя дорийская колонна над Олимпом, а может оказаться, наоборот, иллюминатором.  

У кубачинцев нынешней весною
Я наблюдал, как тонко и хитро
Вплетает мастер кружево резное
В черненое литое серебро.

Стекло очков вооружает зренье,
Нетороплива чуткая рука.
В глазах – любовь, а в сердце – вдохновенье,
Крылатое, как в небе облака.

Придя к нему, вы увидали б сами,
Что мастер верен до конца себе.
Спины не разгибает он часами,
Чтоб новый знак родиться мог в резьбе.

А если ошибется ненароком
И знак резцом неверный нанесет,
То загрустит в молчании глубоком
И всю работу сызнова начнет.

И, славы кубачинцев не нарушив,
Он вновь блеснет высоким мастерством,
Которое волнует наши души
И кажется порою волшебством.

Чтоб дольше жить могло стихотворенье,
Учусь, друзья, то весел, то суров,
Иметь я кубачинское терпенье,
Взыскательность аульских мастеров.

Лучшим русским переводчиком стихов великого дагестанца, а точнее — аварца Расула Гамзатова (1923–2003) был поэт Наум Гребнев (1921–1988). Есть немало и гораздо более прославленных русских поэтов, которые с тоской и даже отвращением вспоминали свой опыт перевода с языков народов СССР — поэтической поденщины, которой приходилось заниматься (иногда — лишь бы только не писали собственных стихов). Наум Гребнев — другой случай. Перечитав переведенные им за несколько десятилетий стихи Гамзатова, мы можем увидеть, как из фрагментов восточного эпоса возникала новая русско-аварская лирика.

Ведь поэзия переводится не с языка на язык, а с мифа на миф, с истории на историю, с образа на образ.

Вот стихотворение Гамзатова «Парящие над реками и скатами», впервые вышедшее по-русски в переводе Наума Гребнева в книге «Письмена» (1963):

«Парящие над реками и скатами,
Откуда вы, орлы? Каких кровей?»
«Погибло много ваших сыновей,
А мы — сердца их, ставшие крылатыми!»

«Мерцающие между зодиаками,
Кто вы, светила в небесах ночных?»
«Немало горцев пало молодых.
Мы — очи тех, кем павшие оплаканы».

А вот подстрочник 1961 или 1962 года:

— Летящие в синих небесах орлы,
Скажите, откуда вы пришли в горы? (прилетели)
— Вдали от гор пали в битвах сыны гор,
Мы — лишь их сердца, ставшие крылатыми.

— Засеянные в небесах лучистые звезды,
Откуда вы пришли, чтобы ночи гор озарять?
— Покинули горы много сынов гор,
Мы же — глаза девушек, чьи сердца они взяли.

Живи мы во Франции, никто и не потребовал бы для издания какого-то другого перевода: большинство переводов на французский мировой поэзии — это подстрочный прозаический перевод. Но в переводческой практике советской эпохи подстрочник оказался одновременно и жертвой коллективного презрения, и источником нового творчества.  

В стихотворном переводе, как видно, есть только две потери: о горцах было сказано, что те погибли вдали от родины, а девушки, оплакивавшие своих возлюбленных, заменены неопределенным множеством плакальщиц или плакальщиков. Как и просто «горец» вместо «сына гор» скрадывает восточный колорит, ожидаемую кавказскую специфику.

В 1968 году, в книге «Мой Дагестан», Гамзатов обрамляет это стихотворение комментарием, уже идущим за переводом Гребнева:

«Когда думают о превратностях судьбы в этом мире, когда отцы вспоминают погибших вдалеке от родины сыновей или когда сыновья вспоминают погибших отцов, считают, что не горец произошел от орла, но орлы от горцев». (Перевод Владимира Солоухина)

Гамзатов не боится даже банализировать собственную метафору, которую он полюбил и в русском обличье его стихотворения. И переводчик Владимир Солоухин подсказывает читателю этот ход мысли, подчеркивая, что цитирует стихотворение в переводе Гребнева.

Все эти мелочи становятся тем важнее, чем дальше уходит эпоха организованного литературного процесса, в котором из-под идеологического камуфляжа проступает настоящее искусство.

И ставшие русской народной песней «Журавли» Яна Френкеля, впервые исполненные Марком Бернесом, Наум Гребнев перевел не просто с подстрочника на русский, но и с образного языка кавказского многокрасочного мифа на язык севера. Больше того, Гребнев удалил из стихотворения мотивы, несомненно, важные для Гамзатова — полета птиц над картой мира, да и вообще конкретные топонимы.

Вот подстрочник 1967 года:

Кажется мне: нигде не захоронены, в могиле не зарыты
Сыновья, которых лишила нас война,
Что они превратились в птицы
И в небесах синих чужих стран тоскуют по Родине.

Мне кажется, что летят они в небесах над холмами Испании,
Что блуждаются они над джунглями Африки,
Что сквозь тучи и облака машут они крыльями,
И томятся и стонут, забыв дорогу на землю.

Вот почему свой взор я не свожу с небес.
И мне они встретились над седыми океанскими волнами,
Ах, белокрылые чайки — не чайки они, люди они.
На острове одном мне с неба крикнули
Два сокола: «Дагестан, Дагестан!»

И вряд ли остался уголок на земном шаре,
Где они не парили бы над белой головой моей.
Одни из них стонут: «О дети, дети! Ах дети наши!»
Другие взывают: «О мама, мама! Мама!»
Вот почему свой взор я не свожу с небес.

Пролетают надо мною давние спутники дорог моих,
Пролетают стаей печальной, как журавли,
Они шли парами вместе или по одной
Зовут меня, мол, улетим вместе.

Улечу и я, журавли, лишь только настанет день, —
Пока же спою еще одну песню, неспетую до сих пор.
И мое бедное сердце, паря в небесах, зовет:
«О земля, земля моя! О мама, мама моя!»
Вот почему свой взор я не свожу с небес.

В первом варианте перевода еще оставались следы «востока» (джигиты вместо солдат), но окончательная версия — та, что стала, в еще более сокращенном виде, знаменитой после предсмертного исполнения Марком Бернесом, оказалась и самой лаконичной.

Вот последний вариант стихотворения:

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю эту полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?

Сегодня, предвечернею порою,
Я вижу, как в тумане журавли
Летят своим определенным строем,
Как по полям людьми они брели.

Они летят, свершают путь свой длинный
И выкликают чьи-то имена.
Не потому ли с кличем журавлиным
От века речь аварская сходна?

Летит, летит по небу клин усталый -
Летит в тумане на исходе дня,
И в том строю есть промежуток малый -
Быть может, это место для меня!

Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.

А вот последний вариант песни:

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?!

Летит, летит по небу клин усталый -
Летит в тумане на исходе дня,
И в том строю есть промежуток малый -
Быть может, это место для меня!

Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.
 

Читатель видит, что в дагестанской балладе Гамзатова не только журавли, но и чайки, и соколы, что птицы и люди окликают друг друга на разных континентах этой нашей Земли. В песню не вошли и не могли бы войти слова об аварском языке, остался только один мифический мотив – героям суждено продолжить жизнь в парящих журавлях. «Эта земля» стала «нашей землей».

Сам Гамзатов так сжился с переводом Гребнева, что впоследствии как бы запамятовал об оригинале с орлами и чайками, а припоминал о том, как узнал о японской девочке, смастерившей тысячу бумажных журавликов, и о том, как летел на самолете из Японии в родной Дагестан на похороны матери.

В аварском оригинале чувствуется этот иллюминатор: журавли там – африканские, а не японские, чайки – средиземноморские и даже орлы не дагестанские, а с какого-то острова в океане. В короткой лирической песне усилено героическое и чуть-чуть ушла в тень глобальная сокрушенность. Остались в подстрочнике птицы-души, которые «томятся и стонут, забыв дорогу на землю». Но, истинный поэт, Расул Гамзатов принял сокращенную русскую версию Наума Гребнева – как свою.

Но вот и мой самолет садится в Афинах. По дороге домой с Крита некогда Тесей вез сюда четырнадцать юношей и девушек, спасенных от Минотавра. Они высадились на Делосе и там сплясали таинственный танец под названием «журавль». Что это был за танец, мы совсем не знаем. Осталось только слово и — спасенные души.

 

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Скачайте приложение RFI и следите за международными новостями