Перейти к основному контенту

Быть иль не быть? Да все равно. О спектакле «Чайка» в МХТ им. Чехова

Литовский режиссер Оскарас Коршуновас представил свое видение чеховской "Чайки". Он подготовил пятую для МХТ постановку знаменитой пьесы.
Литовский режиссер Оскарас Коршуновас представил свое видение чеховской "Чайки". Он подготовил пятую для МХТ постановку знаменитой пьесы. © screenshot Youtube

На сцену Московского художественного театра возвращается «Чайка». Спектакль по пьесе Чехова, ставший символом МХТ, поставил литовский режиссер Оскарас Коршуновас. На премьере пятой по счету постановки «Чайки» в МХТ побывала обозреватель RFI.

Реклама

«Чайка» в постановке Оскараса Коршуноваса в МХТ им. Чехова — пятая для этого театра. Впервые герои этой чеховской пьесы появились на сцене МХАТа 17 декабря 1898 года. В роли Тригорина был сам Станиславский, Треплева изобразил Мейерхольд, Аркадиной стала Ольга Книппер (тогда еще не жена Чехова). Автор остался не слишком доволен постановкой — ему показалось, что режиссер и артисты слишком «утяжелили» пьесу, в то время как он определенно дал понять, что они имеют дело с комедией.

Вторая «Чайка» вылетела из рук Иосифа Раевского и Виктора Станицына. В роли Нины Заречной выступила совсем еще молодая и необычайно трогательная Татьяна Лаврова, Тригорина исполнил красавец Павел Массальский, роль Аркадиной отдали королеве МХАТа Алле Тарасовой. Через 8 лет, в 1968 году, на постановку «Чайки» решился Борис Ливанов. Роль Треплева он отдал Олегу Стриженову, Нины — Ирине Мирошниченко.

В 1980 году за пьесу взялся Олег Ефремов, раздав роли новой, молодой команде, которую собрал во МХАТе, став худруков. Нину Заречную сыграла Анастасия Вертинская, Дорна — Иннокентий Смоктуновский, Треплева — Андрей Мягков, Шамраева — Вячеслав Невинный. В другом составе играли Евгений Евстигнеев, Ия Саввина, Александр Калягин, Юрий Богатырев. В 2001 году Олег Табаков, ставший худруком после Ефремова, решил восстановить ту постановку. Это был своего рода жест, символика — судьбоносная для театра пьеса как знак уважения к ушедшему мэтру-худруку. Мирошниченко здесь уже стала Аркадиной, а Невинный — Сориным.

И вот к началу нового сезона МХТ обзаводится новой «Чайкой». Ставить приглашают Оскараса Коршуноваса, уже ставившего эту пьесу в Вильнюсе. Это — тоже своего рода жест нового худрука Сергея Женовача, заступившего на руководство театром после ухода Олега Табакова. Вроде как принял эстафету.

Спектакль начинается c неожиданного общения актеров и публики. Дарья Мороз, играющая Аркадину, обращается к зрителям с просьбой зачекиниться в социальных сетях с хэштегом #чайкакоршун. Нам сразу предлагают высшую степень условности, пояснив таким образом, что особо всерьез относитьcя к предстоящему действу не надо. Бойкий остроумный диалог Аркадиной с Треплевым (Кузьма Котрелев), которые перебрасываются репликами из шекспировских пьес, — зачин, сообщающий о том, что мать и сын гораздо ближе, чем может показаться неискушенному зрителю. И что язык театра, язык искусства — самый близкий и понятный этим двум героям язык. Коршуновас вообще делает самый заметный акцент на проблеме искусства и его языка, тех форм и содержаний, что вечно борются между собой за право владения умами и душами. Любовные линии, как тропинки, будут разбегаться от сердцевины спектакля — вопроса «быть иль не быть новым формам старого смысла?»

Именно это, а не любовные недоразумения, станут главной причиной ненависти Треплева к Тригорину (Игорь Верник), и именно бесплодность треплевских поисков, а не любовь к Тригорину, станет причиной окончательного разрыва Нины Заречной (Софья Евстигнеева) с Костей.

В спектакле Коршуноваса герои не ищут любви и гармоничных отношений — они все словно озабочены этими проклятыми новыми формами, выразителем которых становится Треплев. Полина Андреевна (Евгения Добровольская, переигравшая все женские роли «Чайки»), не так хочет любви Дорна (Станислав Дужников), как беспокоится о ее формальных проявлениях. Аркадина обуреваема ревностью, и ей даже не столько страшна разлука с любовником, сколько осознание того факта, что у нее отбирают собственность. Охотно жертвует гордостью и достоинством Медведенко (Павел Ворожцов), предпочитающий формальное супружество с Машей (Светлана Устинова) логичному отступлению от объекта страсти, влюбленного в другого. И даже прижимистый Шамраев (Евгений Сытый), наверняка знающий об отношениях своей жены с Дорном, стремится сохранять формальное благополучие давно треснувшей семьи.

Здесь все подчинено поиску формы. По замыслу режиссера герои живут «горизонтальной» жизнью, не слишком зарываясь в глубины жизни. Даже самые экспрессивные сцены — объяснение Аркадиной с Тригориным («Будь моим другом, отпусти меня…»), во время которого Мороз обнаруживает недюжинные запасы трагического таланта, или сцена ее спора с сыном о Тригорине и о талантах («Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным инастоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите!»), — подчеркнуто не затрагивает глубинных переживаний.

Треплев, не выпускающий из рук видеокамеру и фиксирующий все происходящее на сцене (мы видим на мониторе все, что видит Костя в объектив камеры), — главный выразитель этого «горизонтального» мироощущения. Он снимает, снимает, снимает, ему некогда вникнуть в происходящее, некогда все это осмыслить и отрефлексировать, — потом, когда-нибудь потом, — и кажется, что главное так и останется за кадром.

Пространство спектакля четко разделено на две части. Передняя часть — гостиная с современной минималистичной мебелью и подиумом-мостиком, тянущимся прямо от озера. Вторая, задняя часть — озеро и небо над ним — огромная видеоинсталляция. Между двумя частями — стекло, за которым то и дело словно шевелится какая-то другая жизнь. Сценография Коршуноваса и Ирины Комиссаровой плюс костюмы Агне Кузмицкайте при всей своем суровом минимализме эффективно работают на режиссерский замысел, подчеркивая шумную, эмоциональную, но катастрофически «горизонтальную» жизнь имения. Костюмы решены в трех гаммах: в бело-бежевой — в первом действии, в красном — во втором и в черном — в третьем. Беззаботная летняя жизнь сменяется тревожностью, которая, в свою очередь, уступает место смертельной мрачности. Только вопреки ожиданиям зрителей знаменитой фразы Дорна «Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился» — не последует. Как и предшествующей ей фразы про лопнувшую склянку. Хотя выстрел прозвучит. Коршуновас весьма вольно обошелся с чеховским текстом в конце пьесы, заставив зрителя поверить в то, что ненавязчиво и обещали в самом начале, — в то, что все понарошку. Треплев то ли жив, то ли нет, но какая разница? Адепт новых форм в любом случае проиграл и повержен, а пустил ли он себе пулю в лоб — уже неважно.

Здесь один Сорин (Станислав Любшин) сохраняет спокойное достоинство, которому, кажется, ничто не грозит. Постепенно именно Сорин становится центральной фигурой пьесы, той самой константой, которой не страшны ни грозы с молниями на озере, ни любовные трагедии, ни творческие катаклизмы. Он тут словно ответ на вечный вопрос: «Быть иль не быть?» — вопрос, с которого Коршуновас начинает спектакль. «Какая разница?» — без слов отвечает Сорин своей невозмутимостью и мудрым спокойствием.

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Скачайте приложение RFI и следите за международными новостями

Страница не найдена

Запрошенный вами контент более не доступен или не существует.