Перейти к основному контенту

Забыли, как это было: Иван Твердовский стал первым режиссером, который решился сделать фильм о трагедии на Дубровке

Фрагмент афиши фильма «Конференция»
Фрагмент афиши фильма «Конференция» © arkpictures.ru

На этой неделе в российский прокат выходит фильм Ивана Твердовского «Конференция». Его премьеры состоялись на фестивале в Венеции и сочинском «Кинотавре», где «Конференция» получила награду за лучший сценарий.

Реклама

«Конференция» начинается с радикальной статичной сцены. В течение минут пяти–шести уборщица пылесосит пространство между рядами большого киноконцертного зала. Сюжетный и монтажный переход тоже неожиданны и статичны. В кабинете какого-то начальника сидят пожилая монахиня и ее мирская подруга.

Они уговаривают начальника позволить им снять на вечер подчиненный ему концертный зал на определенное число — 26 октября. Начальник долго мнется (актеров не называю — все они известны. Назову только исполнительницу главной роли монахини постоянную актрису и символ фильмов Ивана Твердовского феноменальную Наталью Павленкову). Зал уже вроде бы оплачен другими. Но ситуация морально непростая. И начальник соглашается на просьбу монахини.

Идет оформление аренды зала. Нужно что-то прописать в графе «цель мероприятия». Вариантов три: конференция, концерт, театральная постановка. А можно написать «поминальный вечер» или «вечер памяти», — спрашивает монахиня? Нельзя: бюрократические правила. Тогда монахиня вписывает в бюрократическую форму слово «конференция». Только тут — примерно на 10-й минуте фильма — оно появляется в качестве его заголовка. А что? Мне подобные ходы по душе.

Вскоре монахиня столкнется на улице с собственной, повзрослевшей со времени ее ухода в монастырь дочерью. И та с ненавистью ударит ее по щеке за организацию вечера памяти. «Но вы все-таки приходите с папой», — смиренно просит монахиня. «С каким? Парализованным, ходящим под себя?» — примерно так отвечает дочь (я скорректировал ее реальное высказывание). Монахиня не знает, что у мужа был инсульт.

Причины ненависти дочери к матери в первой части фильма не вполне понятны. Дочь, у которой уже есть маленький сын, ненавидит мать-монахиню не какой-либо, а лютой ненавистью. Поначалу думаешь, что дело в отце, которому дочь, в отличие от матери, вынуждена менять пеленки. Но кое-что сразу намекает на то, что всё сложнее. Дочь идет во Дворец культуры. Охранник требует билет. «Я из заложниц», — говорит дочь. Охраннику это по барабану. Дочь покупает билет за 500 р., причем просит определенное место: ряд 8, место 26. Идет на что-то типа спектакля, где в зале сидят от силы десять зрителей, но при затемнении натягивает на лицо капюшон олимпийки и впадает в истерику. Тут режиссер Иван Твердовский, что прежде ему, как изначальному вольному или невольному стороннику жестких канонов датской «Догмы», запрещавшей дешевое воздействие на зрителя, допускает трагическую симфоническую закадровую музыку.

Кадр из фильма «Конференция»
Кадр из фильма «Конференция» © arkpictures.ru

Я мог бы и дальше притворяться, будто не понимаю, о чем речь. Но фильм был показан сначала на фестивале в Венеции, а затем на «Кинотавре». Я знаю, что речь о жутком, приведшем к множеству смертей захвате заложников в театральном центре на московской Дубровке во время спектакля «Норд-Ост», которым я сам восхищался за полгода до захвата. Но, не зная, о чем именно фильм, я искренне полагал, что он описывает хронику событий. Ничего подобного — и в этом сила фильма Ивана Твердовского, который по количеству маразматических отзывов на него со стороны современных так называемых ведущих критиков побил все рекорды.

Твердовский придумал ход, делающий отчет о событиях необычайно достоверным. Хотя никаких событий в фильме нет, название «Норд-Ост» вообще не упоминается, а слово Дубровка звучит, по-моему, лишь однажды, во время церковной памятной службы.

Но нам не до них. Нам пора на конференцию, которая станет основой двухчасового фильма. Народу собирается мало. В прежние годы, без всякой конференции, приходило еще меньше. Заложников на Дубровке захватили 23 октября 2002-го, а освободили — тех, кто выжил, — 26-го. Так вот 23-го уже несколько лет никто не приходил.

Монахиня, потерявшая тогда сына-подростка, становится ведущей церемонии. Каждый рассказывает о том, что помнит и что с ним лично было. Надо сказать, это производит шокирующее впечатление. Полное ощущение, будто в зале сидят реальные бывшие заложники — хотя это актеры, произносящие неотредактированные монологи заложников, а реальных лишь двое: это (о чем все пишут) выросшие артисты «Гоголь-центра» Роман Шмаков и Филипп Авдеев, игравшие в «Норд-Осте» детей.

С самой монахиней ситуация непростая. Состаренная для роли Наталья Павленкова играет женщину как минимум неадекватную. Она наполняет пустой зал надувными манекенами, которых участники вечера, к моему удивлению (тут, пожалуй, единственная натяжка в фильме), соглашаются надуть: белые манекены-шарики — погибшие. Черные — террористы. Синие — те, кто мог бы прийти на вечер, но не пришел. Это начинает напоминать дурную телепрограмму.

Кадр из фильма «Конференция»
Кадр из фильма «Конференция» © arkpictures.ru

Она, когда охрана пытается выдворить гостей вечера из зала, поскольку время закончилось, баррикадирует двери, в том числе с помощью выломанных досок со сцены. Как откомментировали это почти все критики? Как под копирку они написали, что она фактически берет заложников, как взяли в свое время террористы, закрывая им выход в вольный мир. Но, ребята, тут всё на тоненького. Ведь никто из ее «заложников» не против. А один, который против, спокойно уходит. Она просто хочет продлить так называемую конференцию, поскольку сказано еще не все. И не сказано — ею самой.

Вот тут — самое интересное.

Думаешь, будто монахиня организовала это ради памяти. Один из смыслов фильма: мы в России все очень быстро забываем. В «Конференции» обозначены две причины этого забывания. Первый: люди вытесняют из памяти плохое, иначе не выжить. Многие жертвы «Норд-Оста» реально не желают о нем думать, потому что попросту умрут от кошмара, который сидит у них в головах. Вторая: мы забывчивая нация. В этом наша серьезная проблема: один из недостатков русского народа. Мы легко забываем как хорошее, так и плохое, и назавтра начинаем подавать руку людям, которым в Европе после их гадостей не подали бы никогда. Может, я не прав.

Но с нашей монахиней всё еще сложнее. Она ведь предательница. По крайней мере, сама считает себя таковой. И того же мнения придерживается ее дочь — именно поэтому дочь ее столь страстно ненавидит.

Монахиня собрала вечер памяти не ради памяти и не ради других — ради себя. Она ощущает свою особую вину, которую, даже уйдя в монастырь, не способна отмолить. Ей нужно признаться.

Тут я как кинокомментатор попадаю в патовую ситуацию, поскольку не знаю, как дальше говорить о фильме, чтобы не выдать его тайны. Попробую маневры.

Тем более, что все следующие трактовки следует считать именно моими, субъективными.

Дочь ненавидит мать-монахиню, поскольку та дважды предала семью: во время захвата заложников во время «Норд-Оста» (хотя мать там, по-моему, не виновата). И поскольку та ушла в монастырь, что, по мнению дочери, было легким и удобным выходом. О, жертва собой во имя прощения Богом! Лучше бы она занялась выжившей в Дубровке дочерью и отцом-овощем, которого дочь по-прежнему искренне любит.

Кадр из фильма «Конференция»
Кадр из фильма «Конференция» © arkpictures.ru

Этот фильм —  более реальная реконструкция событий, чем стала бы картина, притворяющаяся тогдашней хроникой.

Главный смысл фильма, насколько понимаю: в такой трагедии не бывает выживших. Все те, кто остался дышать, получают психологические травмы, которые как смерть.

Я помню, как мы впервые услышали о Дубровке. Тогда московские журналисты ездили на популярный фестиваль молодого кино в Киев. Именно там известие нас и застигло. Три дня мы не находили себе места, автоматически посещая показы фестиваля. В час, когда мы услышали об освобождении заложников, мы с моим коллегой, которого я считаю своим учителем, выпили по рюмке. Мы не знали тогда о погибших. У коллеги в тот же день случился приступ аппендицита, причем в последней стадии. Он ни о чем не подозревал. В Киеве его прооперировали —  попросту спасли.

Для меня самое удивительное теперь, что фильм о Дубровке снял не взрослый соглядатай (пусть по телевизору) тех кошмарных событий (никто не решился), а талантливый (я в него поверил еще после «Класса коррекции» 2014 года) парень, которому в дни захвата «Норд-Оста» было 13, а теперь всего-то 31.

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Скачайте приложение RFI и следите за международными новостями

Страница не найдена

Запрошенный вами контент более не доступен или не существует.