ГАСАН ГУСЕЙНОВ О СЛОВАХ И ВЕЩАХ

Русский язык — новый политический диалект белорусского?

Митинг-концерт в поддержку кандидата в президенты Беларуси Светланы Тихановской в Минске 30 июля 2020.
Митинг-концерт в поддержку кандидата в президенты Беларуси Светланы Тихановской в Минске 30 июля 2020. REUTERS - VASILY FEDOSENKO

Сразу успокою взволнованных и раздраженных: речь идет не о Российской Федерации, где русский литературный язык сейчас находится под гнетом бюрократически-блатного диалекта, более известного как «клоачный», и ничьим диалектом не является. Речь — о революционной Беларуси, или Белоруссии, — восточноевропейской страны, зажатой с четырех сторон Российской Федерацией, Украиной, Польшей и Литвой.

Реклама

Слово «зажатой» звучит грубовато, как будто кто-то сознательно зажимает Беларусь. Но нет, сознательно, возможно, и не зажимает. Просто есть рядом государство, в котором господствующим политическим представлением остается убежденность в том, что большому и сильному некто свыше предначертал зажимать маленьких и слабых. Тем более, когда речь идет о бывших колониях. В недоброй памяти времена, когда эта часть света была поделена между Сталиным и Гитлером, страны, подобные Беларуси, называли «лимитрофами», «имеющими подвижные границы» или даже «возникающими только потому, что кто-то большой так, а не иначе провел границу». Что это значило? Что такие страны легко становились жертвами соседей, делившими их между собой так, как делят торт за юбилейным застольем. Но потом времена изменились, слово «лимитроф» в приличном обществе употреблять перестали, и Белорусская советская социалистическая республика, наряду с СССР и Украинской советской социалистической республикой, — обратим внимание, что Российской Федерации в этом списке не было! — стала в 1946 году соучредительницей Организации Объединенных Наций. После второй мировой войны Беларусь потеряла слишком много. Например, все свое еврейское население, а с ним вместе и идиш — язык восточноевропейского еврейства. Были и другие потери, но к концу советского века неожиданным другим проигравшим оказался и белорусский язык. Получилось это как бы само собой. Официально белорусский был, как говорили в СССР, обречен на успех: его, наряду с русским, изучали в школах и университетах. На нем выпускали книги и газеты. Но, в прямом противостоянии с русским — не как с языком соседней РСФСР, а как с главным языком страны и даже мировым языком, белорусский пал жертвой своей близости к русскому. Литовцам и грузинам, латышам и эстонцам было легче сохранить свои языки просто потому, что те не родственны русскому. Да и потому еще, что белорусская интеллигенция, озаботившаяся своим национальным языком, истреблялась в сталинское время и как мелкобуржуазная, и как подрывная, и как религиозная, словом, как чужая.

Отношение к белорусскому языку как к умирающему диалекту, о котором нечего и сожалеть, вызвало полемику в годы перестройки. Нил Гилевич писал в «Книжном обозрении» по поводу выступления на пленуме Союза писателей СССР (была такая организация) драматурга Виктора Розова:

«Когда на пленуме Союза писателей я слушал призывы писателей Белоруссии, Украины бороться за сохранение национального языка, у меня было ощущение... что они выступают, увы, не только за сохранение родного языка, но и потому, что их книги, написанные на родном языке, мало покупают. Русскоязычные издания вытеснили их произведения из поля зрения читателей. Вот такую материалистическую пружину я усмотрел в их выступлении». И дальше В. Розов с гордостью объясняет некоторые свойства «великого русского языка», которых белорусский и украинский языки, надо полагать, не имеют…»1 .

Но время политической свободы, наставшее после 1991, стало для белорусского языка и временем политической бесхозности. Белорусский совсем захирел.

Даже писательница Светлана Алексиевич — первая гражданка Белоруссии, получившая Нобелевскую премию по литературе, пишет только по-русски.

Другое дело, что и русский язык Светланы Алексиевич не слышен и в России. Почему? Да потому что он политически — другой. В чем-то еще старый, перестроечный, наивный и в своих политических ожиданиях, и в своей безжалостной критике советского и постсоветского мира. Но в чем-то уже и новый. Их сейчас два и в Беларуси, русских языка. Один — язык президента Лукашенко, на котором тот разговаривает с Российской Федерацией. На этом языке «майдан» — ругательство. Демократия — ругательство. Свободные выборы — анекдот. Права человека — вмешательство в мое право бить по башке оппозицию. Но есть и другой русский язык в Беларуси, и им, как ни странно, Лукашенко тоже владеет: это — русский язык белорусской самобытности, соседствующий с исчезающим белорусским языком как залогом независимости, гарантом права на существование Беларуси как не зависимого от бывшей Российской империи государства. Как Польша и Украина, как Эстония и Финляндия. Да, у нас русский язык — государственный, но только это — язык нашего государства, а не соседней Российской Федерации. Так и господствующий, например, в Ирландии английский, не означает политической зависимости от Великобритании.

Что не нравится белорусской оппозиции в русском языке Александра Лукашенко? Политическая примитивность. Та же, что у россиян с их выморочным монархизмом, культом силы и бездарными попытками насадить «русский мир» террором — как против Украины в Донбассе. Сейчас, когда на территории Беларуси вдруг нарисовалась ЧВК «Вагнер», картина становится предельно ясной. И хотя Лукашенко старается убедить белорусов, что группа «вагнеровцев» намерена дестабилизировать ситуацию в пользу оппозиции, послужной список этого нелегального формирования, выступающего от имени не существующего государства, все-таки другой.

Официозная ныне российская интернет-газета «Лента.Ру» взяла интервью у кандидатки в президенты Белоруссии от оппозиции Светланы Тихановской, которая заявила, что «выступает за популяризацию белорусского языка на родине, но считает, что человек сам должен делать свой выбор.  По ее словам, никто не должен заставлять гражданина разговаривать на белорусском языке, если ему удобнее общаться на русском. Отвечая на вопрос о сохранении за русским языком статуса государственного в Белоруссии, оппозиционерка отметила, что этот вопрос следует решать на общенациональном референдуме. В то же время она не считает, что Белоруссия должна отказываться от российской культуры: наоборот, культуры двух стран могут мирно сосуществовать, и это пойдет только на пользу.  Ранее Тихановская заявила, что Белоруссия должна оставаться суверенным и независимым государством, а также выступила против углубления интеграции с Российской Федерацией. Кроме того, политик заверила, что оппозиция не вынашивает планов силового захвата власти в стране, и вызвала действующего президента Белоруссии Александра Лукашенко на дебаты в формате „один на один‟ на площади в Минске».

Еще четче линия водораздела между российским и белорусским политическими путями проводится в белорусских СМИ: есть русская «культура», не совпадающая с «российской политикой». Первая существует и в Беларуси, и в Российской Федерации, и в рассеянии. Например, в Украине и в Израиле, в большой Северной Америке и в маленькой Чехии. Эта русская культура говорит на языке Светланы Алексиевич и Людмилы Улицкой, Андрея Дмитриева и Андрея Куркова, Михаила Шишкина и Владимира Сорокина, Виктора Пелевина и Льва Рубинштейна, Юлии Галяминой и Светланы Тихановской, на языке Вольного исторического общества и школьных проектов «Мемориала». Но есть и другая политическая культура и другая литература в Российской Федерации, и у нее — свой язык. Это — язык насилия и устрашения. Говорящие и пишущие на нем прямо призывают клонировать из двух трупов — Российской империи, павшей в 1917, и Советского Союза, павшего тридцать лет назад, — нового вурдалака. Его изо всех сил воспевают Захар Прилепин и Сергей Лукьяненко, Александр Проханов и Юнна Мориц, Игорь Гиркин-Стрелков и Александр Бородай — творцы странного мира в нескольких районах Донецкой и Луганской областей Украины.

Этот язык слышат, конечно, и белорусы. Многие из них понимают, что ждет их самих и их скромное политическое многоязычие в случае победы «русского мира», о котором так пекутся Константин Царьградович Малофеев и Евгений Вагнерович Пригожин. Борцы за возрождение империи только посмеиваются, когда слышат, что у одного белорусского языка, на котором говорит меньшинство населения республики, даже не две, как и у русского, а, по меньшей мере, три конкурирующие письменности — та, что была до реформы 1933 (по аналогии с реформой русской азбуки 1918), та, что после 1933, и латиница: вся эта лишняя пестрота канет в лету вместе с никому не нужным белорусским языком.

Вот почему сегодня на стороне Тихановской не только большинство говорящих на русском как на родном, но и меньшинство белорусоговорящих в этой «маленькой» девятимиллионной стране. Беларусь будет выбирать 9 августа не только президента, но и тот русский язык, который не должен быть похож на политический жаргон грозного восточного соседа, а должен стать политическим диалектом белорусского — не великим и могучим, а только свободным и правдивым.


1 Нил Гилевич. Просто вам это не болит, Виктор Сергеевич (реплика по поводу одной мысли В. С. Розова (КО № 36) // Книжное обозрение, № 40, 7 октября 1988, с. 4).

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Скачайте приложение RFI и следите за международными новостями