Перейти к основному контенту

«Ученые и журналисты входят в группу риска»: Дело Ивана Сафронова

Бывший военный обозреватель "Коммерсанта" Иван Сафронов арестован на два месяца решением Лефортовского суда
Бывший военный обозреватель "Коммерсанта" Иван Сафронов арестован на два месяца решением Лефортовского суда AP - Sofia Sandurskaya

Ивана Сафронова, бывшего журналиста, а ныне советника главы Роскосмоса, отправили в СИЗО на два месяца. Его подозревают в работе на чешскую разведку, которая в свою очередь действовала в интересах американских спецслужб — такова позиция ФСБ. Между тем, коллеги Ивана Сафронова считают, что его преследование связано с журналистской деятельностью. 

Реклама

Тема, которой занимался Иван, работая в журналистике, была связана с военно-промышленным комплексом. Его материалы были посвящены экспорту оружия, испытанию новых вооружений, коррупционным скандалам в отрасли, авариям на оборонных предприятиях и военных объектах и тому подобным сюжетам. В прошлом году его уволили из газеты «Коммерсант» после публикации, в которой говорилось о возможной грядущей отставке Валентины Матвиенко. Примерно за месяц до этого Сафронов в соавторстве с Александрой Джорджевич написал статью о том, что Россиязаключила с Египтом контракт на поставку самолетов Су-35. Впоследствии текст с сайта газеты удалили, а издание пытались привлечь к административной ответственности за разглашения сведений, составляющих государственную или иную специально охраняемую законом тайну. После увольнения из «Коммерсанта» Иван некоторое время работал в газете «Ведомости», а два месяца назад стал помощником главы «Роскосмоса»  Дмитрия Рогозина.

О том, какие странности он видит в обстоятельствах ареста Ивана Сафронова RFI рассказал его адвокат Иван Павлов, глава «Команды 29» —  группы юристов, специализирующихся на делах подобного профиля.

Иван, есть ли на данном, начальном, этапе какие-то отличия дела Ивана Сафронова от аналогичных дел, по которым вам доводилось работать? 

Безусловно, есть разница. В данном случае следствие от нас скрыло хоть какие-нибудь улики, которыми оно располагает. Дело в том, что суд по мере пресечения — то самое место, где следствие должно произвести такое процессуальное впечатление на участников судебного процесса, чтобы обосновать подозрения, которые выдвигают против человека. Здесь по таким делам обычно предоставляются какие-то документы, перехваченные, например, по электронной почте, распечатки телефонных разговоров, прослушка которых велась. Где содержатся сведения, которые так же с каким-нибудь заключением, тоже приложенным к материалам в суд, обосновывается их отнесение к государственной тайне. В случае с делом Ивана Сафронова, в отличие от многих других дел, в которых я принимал участие, в суд вдруг такие материалы следствие не представило. И я подозреваю, почему. Потому что, представив любой документ, который так или иначе пролил бы свет на конкретность какую-то предъявленных претензий, он связал бы их с профессиональной деятельностью журналиста. И общественности стало бы четко понятно, что на самом деле судят журналиста за его профессиональную деятельность. Поэтому следствие эти документы не показало ни нам, ни суду. А суд? Ну что ж, Лефортовский суд известен тем, что он еще ни разу не отказывал следствию. Даже мать семерых детей Светлану Давыдову в 2015 году взяли под стражу именно в Лефортовском суде. Несмотря на то, что потом ее сам следователь освободил, приносили извинения, дело ее прекратили за отсутствием состава преступления. 

Есть ли информация о том, сколько времени продолжалась разработка Ивана?

Следователь здесь, как говорится, молчит, как рыба об лед. Это достаточно опытный следователь, не надо недооценивать наших процессуальных оппонентов. Мы всегда с уважением относимся к ним. Но по тому объему документов, которые в виде семи томов пронумерованных лежали у него на столе… Он говорил, что это вот уже дело Ивана Сафронова, которое за день до этого было возбуждено, и уже семь томов появилось. За один день. Это говорит о том, что семь томов — это материалы оперативно-розыскной деятельности, которые были переданы оперативными подразделениями. И то, это только надводная часть айсберга, а есть еще подводная в виде тех документов, которые оформлялись в результате слежки за вашим коллегой.

Речь идет о том, что за ним наблюдали не один год?

Я думаю, что да, на протяжении нескольких лет следили за ним. Речь идет о том, что он в 2012 году был завербован чешской разведкой, в 2017 году получил задание от нее, собрал какие-то сведения в ходе выполнения этого задания и передал представителям чешской разведки заказанные сведения.

В том же, 2017-м, году?

Передача была в 2017 году, вербовка якобы в 2012-м.

Но с тех пор прошло три года. Почему его не задержали раньше?

Замечательный вопрос, который стоит адресовать не адвокату, а органам государственной безопасности. Беспокоятся ли они о государственной безопасности, если три года наблюдают за человеком, допуская его приближение к первым лицам и соприкасание с чувствительной информацией.    

У вас нет версии?

У меня есть одна версия — что следствие блефует. Нащупывая новые рубежи для расширения круга лиц, которые подвергаются обвинению в госизмене. Круг ученых уже проработан. И тренд на атаку на ученых заметен, на слуху такие фамилии, как Кудрявцев, Митько, Лопыгин, Афанасьев, Бобышев. Некоторые из них умерли в заключении, некоторые сейчас испытывают серьезные сложности со здоровьем, которые произошли в ходе длительного содержания в условиях СИЗО. Аудитория ученых уже проработана, ФСБ прощупывает новые рубежи, и таким рубежом являются журналисты. И ученые, и журналисты входят в группу риска. Потому что и те, и другие оперируют информацией, иногда чувствительной, а сейчас границы чувствительности размыты, расширены просто до бесконечности. И второе — в группу риска входят те из них, кто имеет зарубежные контакты, международные связи. Те ученые, которые имеют такие связи, ездят за границу, читают лекции, органами госбезопасности расцениваются как потенциальные враги. За ними надо как минимум наблюдать, как максимум — их преследовать. Это мировоззрение присуще практически всем, высшему командному составу, элите нашей Федеральной службы безопасности.

Есть ли шанс, что следствие и суд будут открытыми?

Посмотрим. Мы будем стараться.

В тот день, когда стало известно о задержании Ивана Сафронова, к зданию Главного управления ФСБ на Лубянке пришли его коллеги и встали с одиночными пикетами. Среди них был Игорь Яковлев, пресс-секретарь партии «Яблоко».

Игорь, вы же не знакомы с Иваном лично? Почему вы решили устроить пикет?

Да, я действительно не знаком с Иваном лично, он писал про оборонку, мы не пересекались с ним по работе. Но я хорошо знаю ребят из отдела политики старого «Коммерсанта», довольно близко со многими из них знаком, и у меня нет никаких сомнений в его невиновности — о чем говорят его друзья и те, кто хорошо его знает. И в его невиновности, и в его патриотизме. Поэтому для меня, как и для них, его обвинение в госизмене абсолютно абсурдны. Я видел, что люди писали у себя в социальных сетях, и мне этого было вполне достаточно. Они описывали совместную работу и приход Ивана в профессию, и то, чем занимался его отец, его трагическую историю, его отношение к работе [отец Ивана Сафронова, военный обозреватель газеты «Коммерсант», погиб при невыясненных обстоятельствах 2 марта 2007 г. — прим.]. То, что он был верен изданию, в которое пришел, где работал его отец, был верен профессии, желал успехов нашему военно-промышленному комплексу. Все о нем так отзываются, мнение всего профессионального сообщества едино, я, естественно, ему доверяю.

Мы не верим в то, что он мог продавать какие-то секреты, которыми, как известно, журналисты не обладают. Журналисты работают с источниками, у них никакого доступа к государственной тайне нет. А если есть, то что это за гостайна такая? И значит ответственность, вероятно, должны нести люди, которые гостайну должны охранять. Сама атмосфера в стране, та цепочка событий в стране, которые предшествовали аресту, тоже не оставляют сомнений в том, что это дело политическое, что это часть общего тренда на запугивание гражданского общества, журналистов, подавление свободы слова. Я думаю, цель тех, кто такую политику проводит — запугать журналистское сообщество, заставить журналистов бояться честно писать о том, о чем они должны честно писать. Мне хочется верить в то, что этого не случится. Что журналисты найдут в себе силы честно делать свое дело, быть верными своей профессии, и главное — они найдут в себе силы быть солидарными. И вчерашние акции это показали: довольно много людей, понимая перспективу выхода к зданию ФСБ, вышли на эту акцию. Я вышел потому что я журналист по профессии, у нас много общих знакомых с Иваном. Но, безусловно, это дело не только одного журналистского сообщества.

Я думаю, что организаторы этого преследования извлекли уроки из прошлогодней истории с Иваном Голуновым, все это дело засекречено. Мы, я имею в виду и партию «Яблоко», и независимых журналистов, и гражданское общество, и всех честных людей, должны требовать предъявить обществу доказательства преступления. Не наше дело думать о том, как в этом смысле не нарушить какие-то тайны государственные, но поскольку такое серьезное обвинение журналисту предъявлено, и доказательства должны быть серьезные, убедительные. И, безусловно, мы должны добиваться, чтобы процесс над журналистом был открытым, закрытые процессы над журналистами недопустимы. Потому что журналист не является носителем государственной тайны, не может являться.

Вас вчера задержали на пикете? Что вы нарушили?

Я просто встал с плакатом А4, на нем напечатано «Руки прочь от Ивана Сафронова». Я простоял минут десять, ко мне сразу же подошли полицейские, но, видимо, не было у них понимания, что со мной делать. Они долго совещались. А когда они меня задерживали, я, естественно, пытался выяснить, с чем это связано, насколько я знаю, одиночное пикетирование не требует никакого согласования. Сержант как-то неуверенно мне сказал, что Собянин запретил все публичные акции, я пытался ему возразить, что это не во власти мэра — отменять конституционные права, но тут у нас диалога с ними не состоялось. Силы ко мне не применялось, меня препроводили в полицейские автобус, около полутора часов я провел в нем на Лубянке, а потом меня посадили в отдельную машину и уже отвезли в отделение, там я еще около полутора часов провел. Меня обязали явиться 23 июля в тот же отдел для составления протокола. Меня обвиняют в нарушении правил проведения публичной акции. Но, естественно, я буду добиваться в суде своего полного оправдания, потому что я точно стоял в одиночном пикете, и вокруг меня никого, кроме полицейских, не было. Поэтому никак назвать это массовой акцией нельзя.

Политолог Игорь Эйдман считает, что Иван Сафронов поплатился за свою расследовательскую деятельность.

Игорь, как вы думаете, почему журналисты столь остро отреагировали на задержание и арест Ивана?

Меня не удивила реакция журналистского сообщества. В нынешней ситуации, когда общественность, и в первую очередь журналисты, видит, что ужесточается режим, репрессии, возникает такой инструмент корпоративной защиты своих. Мы это наблюдали и в случае с предыдущем журналистом арестованным Голуновым и в других случаях. Когда было дело о массовых беспорядках и забирали людей, то за них вступались их профессиональные сообщества. Если человек, допустим, преподаватель в вузе, за него ученые вступались и так далее. Такая корпоративная защита своих — это в России последняя тенденция развития нашего во многом недоразвитого гражданского общества. Тем более журналистам сам бог велел своих защищать, у них для этого инструментов больше, выходов в информационное поле больше. И дело Голунова показало, что они это могут делать.

Это была чисто рефлекторная реакция на задержание коллеги, или люди не поверили в само обвинение?

Во-первых, люди, естественно, не поверили в эти обвинения, это видно, решили, что это несправедливость, политически обусловленные репрессии. Учитывая еще всю предысторию всего этого дела, его публикации, которые вызывали давно негативную реакцию со стороны российских спецслужб. И еще бэкграунд, связанный с трагической историей его отца, который тоже занимался расследованиями в той же, насколько я понимаю, области. И погиб при таинственных обстоятельствах — большинство считает, что он был убит. Конечно, все это позволило журналистам сделать вывод, что дело сфальсифицировано и, соответственно, подключился механизм корпоративной защиты.

Насколько я знаю, он, как и его отец в прошлом, что называется, «сунул свой нос» в одну из самых криминальных сфер — это международная торговля оружием. Неважно, какие у него политические взгляды, он, судя по некоторым публикациям, чуть ли не крымнашист, на это всем глубоко плевать. А важно, что он залез в их темные делишки, и что-то там узнал.

Но, если даже допустить такую версию, какой смысл арестовывать его сейчас, когда он уже не работает журналистом?

Насчет его работы в Роскосмосе у меня есть такая версия: в стиле провокационной работы российских спецслужб ему предложили работу в Роскосмосе именно для того, чтобы к моменту его ареста он уже не был журналистом. В надежде на то, что журналисты уже не будут его воспринимать как своего, и вся эта ситуация уже не будет смотреться. Одно дело — арестовали журналиста, а другое дело — арестовали высокопоставленного сотрудника Роскосмоса. Совершенно другая реакция должна быть, по идее. И в России, и в мире. Журналисты, те, кто занимается расследованиями — своего рода фанатики. Я думаю, что если у него была интересная тема, которой он когда-то занимался, он просто не перестал этим заниматься. И, возможно, они просто так за ним следили и поняли, что он продолжает копать, может быть, не публикуя. Просто нет другого варианта, понимаете? Почему они его посадили? Для этого какая-то мотивация должна быть. Сейчас не 37 год, когда всех подряд сажали, просто потому что нквидшникам спускали разнорядки. Сейчас такой ситуации нет. Раз они его арестовали, значит, чем-то он был им опасен, его деятельность входила в какое-то противоречие с его интересами. Мне кажется, это наиболее логичный рациональный вариант. Безусловно, он копал эту информацию. Он мог, кстати, теоретически в поисках другой информации общаться и с иностранцами, ничего криминального в этом, естественно, нет. Обмениваться информацией с другими журналистами-расследователями. Мы же знаем, как работают, например, международные консорциумы журналистов-расследователей. Возможно, они побоялись, что какая-то от него утечка пройдет и решили, что его надо закрывать. Я думаю, что они решили это довольно давно, эту операцию подготовили, специально выманили его в Роскосмос, чтобы проще его было закрыть в смысле общественного резонанса — не как журналиста, а как чиновника.

Вы верите в то, что можно добиться открытого следствия и суда?

Вероятность близка к нулю, потому что обычно такие дела обычно закрывают, там же якобы гостайна фигурирует. Поэтому никакого суда открытого и расследования не будет. Но это не значит, что его обязательно законопатят на долгие годы. Ситуация с Голуновым может повториться и с ним, все зависит от того, на каком уровне и кому он наступил «на хвост».

Сотрудники Федеральной службы безопасности (ФСБ) России приобщили к уголовному делу о госизмене в отношении Ивана Сафронова два экспертных заключения, которые подтверждают секретность переданных им сведений. Но адвокатов с их содержанием не ознакомили. Защита обжаловала арест Ивана Сафронова. Между тем, пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков заявил, что Кремль в курсе содержания материалов СМИ, выступивших в поддержку Сафронова, но считает их основанными на эмоциях. «Здесь просто нужно оставить это дело на рассмотрение суда. Есть обвинение, есть результаты работы специальных служб. Решение будет приниматься в суде», — добавил Песков.

 

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Скачайте приложение RFI и следите за международными новостями

Страница не найдена

Запрошенный вами контент более не доступен или не существует.