СЛОВА С ГАСАНОМ ГУСЕЙНОВЫМ

Очко, или Подтексты времени

Журналист, автор сценария цикла сатирических телепередач «Куклы» Виктор Шендерович на пресс-конференции в Москве 3 ноября 2005 г.
Журналист, автор сценария цикла сатирических телепередач «Куклы» Виктор Шендерович на пресс-конференции в Москве 3 ноября 2005 г. AFP - MAXIM MARMUR

В 1990-е годы никто в России еще не заморачивался словами года. Но все-таки они уже были, и теперь постепенно всплывают, как ископаемые рыбы, которые, оказывается, все еще живы и даже приносят потомство. Это радостное чувство охватило меня, когда 6 марта я смотрел вечерний эфир Павла Лобкова на «Дожде».

Реклама

Два сюжета показались мне особенно важными для историка русского общественно-политического языка конца двадцатого века. Один – рассказ о культовом журнале 1990-х под названием «Птюч». В те далекие уже годы я работал в Германии, в Бременском архиве самиздата, и журнал этот был даже в тогдашнем бурном потоке сам- и тамиздатской продукции прошлого и настоящего заметной райской птицей. И в передаче Лобкова этот дух ухватил совсем молодой журналист Эдуард Бурмистров (год рождения 1998, или начало конца той эпохи), а потом растолковал главный редактор почившего журнала Игорь Шулинский. Да, «Птюч» (1994¯2003) был выразителем духа и космополитического единства тогдашнего свободного мира. Правда, как выяснилось впоследствии, все-таки очень малонаселенного мира. Остальную Россию эта столичная штучка, пущенная в полет голубыми лунатиками или розовыми марсианами, так и не вдохновила, и верх в Федерации взяли мечтатели о Царьграде и Новороссии. Несколько минут разговора Лобкова (год рождения — 1967) и Шулинского (год рождения — 1970) на фоне обложек и наудачу выхваченных текстов из «Птюча», вечером 6 марта 2021 года напомнили многим современникам, что у них были совсем другие планы на будущее. Мир еще был открыт, и казалось, что никогда больше Россия не отстегнется от свободного мира, не свалится в свою азиатчину. Слово «азиатчина» не имеет в виду великий континент и его народы — от Индии до Японии, оно здесь — традиционный культурно-исторический термин, описывающий доморощенные особенности нашей, российской отсталости, которую традиционно и часто — ошибочно списывали на счет деспотичной Азии, «татаро-монгольского ига» и прочих «прелестей кнута». Путинская эпоха и весь ее коллективный Роскомнадзор с бешеным принтером наперевес, семеня ножками, заставили Российскую Федерацию откочевать подальше от цивилизованного мира, и как выгребать оттуда, пока не очень ясно, но тут в вечерней передаче подоспел другой сюжет.

Если вы еще помните, первой страной в Европе, жестоко пострадавшей от ковида-19, стала в прошлом году Италия. Весь 2020 год, как стали говорить в десятые годы текущего века, «как подорванный», вел в своем блоге хронику этой истории известный российский журналист Андрей Мальгин. История, поправите вы меня, но какая же это история? Она ведь еще и не кончилась. Вот Павел Лобков и поговорил с Мальгиным о текущей ковидной ситуации в Италии — как с журналистом. Но в сознании человека моего поколения Мальгин не просто журналист, а основатель и первый главред одного из главных еженедельников 1990-х — «Столицы» (1990–1997). Обложки «Птюча» в памяти сотен людей, обложки «Столицы» — в памяти сотен тысяч, если не миллионов. Андрей Мальгин живет сейчас в Тоскане, и многие другие люди 1990-х добровольно или вынужденно сменили прописку. Но, как любили приговаривать в 1990-е, «мастерство не пропьешь», и Мальгин весь год давал репортерские мастер-классы растерянным землякам, разбросанным по планете и по России и уставшим от ковидной повестки.

Чем меньше будет оставаться людей, которые вслепую читали и знали повестку девяностых годов, тем больше они будут нужны поколению Эдуарда Бурмистрова, чтобы понять, как выйти на волю, а не просто ностальгировать по духу «Птюча» или «Столицы». Да что повестка! Люди девяностых годов написали сценарий для следующей четверти века.

Вот почему иногда, да, все-таки приходится справлять странные юбилеи. Один мы уже точно пропустили. Это юбилей постановки пьесы Виктора Шендеровича «Крошка Цахес». Опубликована эта вещь была еще в прошлом веке, но после постановки в январе нулевого над телестраной начали стремительно опускать, извините за выражение, занавес цензуры. Нельзя сказать, что поставленный по пьесе Шендеровича выпуск «Кукол» забыт. Нет, кое-кто его даже и посматривает в ютубе, но недавний опыт просмотра этого выпуска вместе с московскими студентами показал: большинство из них не узнало в лицо ни одного персонажа спектакля. Даже самого Путина, запретившего демонстрацию спектакля за обидное слово «крошка». Правда, по прошествии двух десятилетий выяснилось, что пьесу эту надо было бы запретить в замысле. Выпилить, как теперь говорят, из всех соцсетей и из памяти народной. Но все-таки прошел двадцать один год. А это очко. Автор выиграл. А персонажи — проиграли. Потому что в историю они войдут не своими нанотехнологиями, а как герои пьесы Шендеровича.

Итак, двадцать один год. Очко! Словечко это многозначно — тут тебе и устав Советской армии, предписывающий в армейском сортире «одно очко на 10-12 человек», тут и спортивная таблица с набранными командами очками, но тут же и заднепроходное отверстие, и даже глагол есть «очковать», в те же девяностые годы распространившийся в значении «чего-то сильно испугаться и всю дорогу потом бояться».

Сколько нас, ныне очкующих, а тогда весело посмеявшихся над короткой пьесой Шендеровича. Вот же она — прекрасная, емкая, пророческая.

Тут ведь в каждой сцене — две-три будущих пословицы:

2.

Ельцин несет на руках маленького Путина. Тот скрипит и ноет.

ЕЛЬЦИН. "У-а, у-а"... То-то что "у-а"! Ох, до чего же он непривлекательный! И происхождение, прости, Господи, темное, и взгляд... взгляды то есть... какие-то мутные. Господи, ну почему у меня, демократа до мозга, понимаешь, костей под конец родилось именно это?

В воздухе появляется Березовский с крылышками за спиной.

БЕРЕЗОВСКИЙ. Да, да... Первенцы ваши были посимпатичнее.

ЕЛЬЦИН. Но они же мне все разонравились! Вот и я родил... этого.

БЕРЕЗОВСКИЙ. Сердцу не прикажешь.

ЕЛЬЦИН. Мне тем более... (Замечает, что Березовский парит в воздухе). А ты кто?

БЕРЕЗОВСКИЙ. Если честно, то фея. Очень добрая.

ЕЛЬЦИН. Надо же. Ну, я переутомился. (Зевает). Ладно. Ухожу на заслуженный отдых. (Засыпает).

БЕРЕЗОВСКИЙ. Бедный. Он работал свыше сил.

ПУТИН (внятно). Мочить в сортире.

БЕРЕЗОВСКИЙ. Ой. Разговаривает.

ПУТИН. В сортире мочить всех!

БЕРЕЗОВСКИЙ. Ну-ну. Не всех. Лежи спокойно, малыш, сейчас мы будем делать из тебя человека... На, поешь.

Вынимает пачку долларов, которые Путин начинает жадно есть.

БЕРЕЗОВСКИЙ (отдергивая руку). Э, только не с руками! Какой активный, надо же. (Ельцину). Ну, если вы не против... вы не против? (Ельцин храпит). Я так и думал. Тогда мы причешем вашего наследничка волшебным телевизионным гребнем - и начнем потихоньку выводить в люди... А то мне тут все крылья оборвут.

Ну что, хочется спросить двадцать один год спустя, господа Чубайс и Кириенко, Степашин и Волошин, Ястржембский и Зюганов, Жириновский и Шаймиев? Как вам-то сон Григория Алексеевича Явлинского из-под пера Виктора Анатольевича Шендеровича? Об этом уже не спросишь ни Бориса Березовского, предположительно убитого в Лондоне, ни Юрия Лужкова, ни Бориса Ельцина, ни Евгения Примакова, умерших своею смертью в Москве.

Впрочем, оценку своему более удачливому сопернику на посту премьер-министра покойный Примаков в пьесе Шендеровича успел дать:

3.

Большая университетская зала. Званый прием.

ВОЛОШИН. Милостивые государи и государыни! Позвольте представить вам одаренного редчайшими способностями юношу, который недавно осчастливил своим присутствием наши краснокаменные...э-э... университеты.

ПРИМАКОВ. Как его звать?

ВОЛОШИН. Господин Путин-Циннобер. Через черточку.

ПРИМАКОВ. Ах, этот! Ну, тогда я знаю его способности.

ЛУЖКОВ. Откуда?

ПРИМАКОВ. Мы с ним... это... в общем, с одной кафедры.

ВОЛОШИН. Господин Циннобер!

Открывается дверь. В проеме стоит Путин в мантии - лохматый и злобный. Дружное «ах» и аплодименты.

ЧУБАЙС. Господи, какой красавец!

ЯВЛИНСКИЙ. Кто красавец?

ЧУБАЙС. Как «кто»? Сами не видите? Он!

ЯВЛИНСКИЙ. Он красавец?

ЧУБАЙС. Конечно!

ШАЙМИЕВ. В политическом смысле.

ЯВЛИНСКИЙ. И вы тоже так считаете?

КИРИЕНКО. Какие могут быть сомнения? Просто этот... аполлон!

ЯВЛИНСКИЙ. Боже мой, Серж, подумать только: и эти люди называют себя демократами! Им нравится это гэбэшное чудовище!

СТЕПАШИН. Ну и что? И мне нравится.

Явлинский открывает рот и замолкает.

ЧУБАЙС. Господин Циннобер, скажите что-нибудь, мы в нетерпении.

КИРИЕНКО И ЛУЖКОВ. Просим, просим! (Все аплодируют).

ПУТИН. Мы дали им по морде! Всем им дали по морде! Чтобы они знали!..

Берет за угол скатерть и срывает вместе со всей посудой. Грохот покрывают аплодисменты.

ЛУЖКОВ. Патриот! Истинный патриот!

ШАЙМИЕВ. Оплот нации!

ЧУБАЙС. Деятель государственного масштаба!

ЯВЛИНСКИЙ. У вас у всех что-то со зрением, господа! Очнитесь!

ЧУБАЙС. Сударь! Вы ведете себя неприлично!

КИРИЕНКО (указывая на Явлинского). Да! Почему этот человек все время буянит?

ЯВЛИНСКИЙ. Кто буянит? Я?

ПУТИН. Эх, однова живем!

Вышибает ногой зеркало.

ЛУЖКОВ. Цинноберу браво!

ЧУБАЙС. Оплот правых сил!

СТЕПАШИН. Будем называть вещи своими именами, господа: он прекрасен!

ЯВЛИНСКИЙ. Это черт знает что...

ЯСТРЖЕМБСКИЙ. Это не черт знает что, а надежда нации.

ЛУЖКОВ. Как? А я?

ЯСТРЖЕМБСКИЙ. Не скрою, раньше мне очень нравились вы, но теперь он гораздо интереснее!

ЛУЖКОВ. Да? (Смотрит на Путина). Возможно.

ПРИМАКОВ. Знаете, он начинает нравиться даже мне. Вольдемар! Я вам симпатизирую.

Идет к Путину, и тут все наперегонки начинают идти к Путину, говоря:

ЛУЖКОВ. Господин Циннобер! Разрешите вокруг вас объединиться!

Короткая пьеса Шендеровича закрыла эпоху 1990-х и начертила России путь в двадцать первый век.

5.

Большая зала. Путин в мундире тайного советника (куча звезд и лент) выступает перед чиновниками.

ПУТИН. Я вас предупреждаю об опасности диверсий! В настоящее время следует как никогда повысить бдительность!

Аплодисменты.

ШАЙМИЕВ. Как сказал! Ай, шайтан!

ПУТИН. И укрепить производительность!

ЖИРИНОВСКИЙ. Спиноза. Спиноза однозначная!

СЕЛЕЗНЕВ. Анти-Дюринг.

ЗЮГАНОВ. Ульянов-Ленин!

ПУТИН. При этом ни один факт равнодушия, волокиты, недисциплинированности должностных лиц не должен оставаться без последствий...

Овация, крики «браво».

ЛУЖКОВ (Примакову). Это Цицерон!

ПРИМАКОВ (глотая таблетку). Это цитрамон!

То, в чем тогда, на рубеже веков, многим послышалась прекрасная итальянская ария, которой так сладострастно внимали Чубайс и Кириенко, Зюганов и Жириновский, любому нормальному человеку уже была слышна «большая крокодила», и было видно, как он «по улицам ходила». Она пришла. Да, пока еще не всем оттяпала эта крокодила причинное место. Но зато почти всех научила очковать. Дрожать перед сортирным мочилой. Как хорошо, что все-таки не всех, а только почти всех.

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Скачайте приложение RFI и следите за международными новостями