Почему генералы звали архиереев козлами, а те их — петухами?

DR

Живущий в Израиле поэт и филолог из Петербурга Шломо Крол рассказал на днях интересную историю об ивритских эвфемизмах. Взяли, говорит он, в хасидских супермаркетах такую моду — на упаковках с яйцами заклеивают слово «яйца» словом «кругляшки». «Свежие кругляшки — во как. Типа, яйца — слово неприличное. А мне это кажется трогательным. Вот, мы смеялись над министром культуры Мири Регев, запретившей бразильский модерн дэнс на израильском фестивале искусств из-за того, что танцоры там нагие, и объявившей, что, мол, скромность — важнейшая ценность еврейской культуры».

Реклама

Почему генералы звали архиереев козлами

В глобальном мире полезно сравнивать такие культурные явления. Шломо Крол говорит о «еврейской этой скромности», в том числе «о стремлении к „чистому“, полному эвфемизмов, языку». При этом Крол вспоминает о выдающемся русском и еврейском поэте и сионисте Владимире (Зееве) Жаботинском, который «в одном из своих рассказов рассуждает, что еврейские мальчишки будут ругаться матом на иврите — сионисты стремились к нормализации еврейской жизни, которая, по их мнению, должна была произойти, когда евреи вернутся на свою землю и обретут связь с почвой — вот тогда они станут как все народы и у них будет даже собственный еврейский мат. Но вот еврейский мат — штука не совсем тривиальная: никаких бранных слов ни в Библии, ни в Талмуде, ни в средневековой литературе на иврите нет. А есть там эвфемизм на эвфемизме. Поэтому, современный ивритский мат — в основном арабские заимствования (я думаю, Жаботинский все равно был бы рад). Ну и слово, изначально обозначавшее оружие, а теперь в основном обозначающее хвуй — это вот тоже ивритский мат, но это же так невинно: оружие».

А эвфемизмы, и правда, страшно интересны. Их на иврите, пишет Крол, называют «языком, полным света» (לשון סגי נהור). Это когда нечто отрицательное называется его противоположностью. Т. е., неприлично говорить «слепой». Вместо этого говорят — полный света. Но подразумевается — слепой».

Разбирать такой язык бывает занятно, но как жить с ним постоянно?

Крол разбирает «пример того, как в Талмуде обсуждается такая увлекательная тема, как анальный секс: женщина жалуется мудрецу 2–3 вв. р. Иегуде Ганасси: «Рабби, я приготовила ему трапезу, а он перевернул стол!».

Вывод поэта и философа важен: «свежие кругляшки» меня не злят, говорит он. «Меня многое злит, а это как-то совсем нет».

А как с пристрастием к «кругляшкам» в русском языке? При всем талмудическом первенстве евреев, живущих в не менее разговорчивом арабском окружении, русский обиходный и философский язык в не менее прихотливых позах «и руки раздвинул, как на часах, когда без четверти три», а уж о ногах и говорить не о чем.

Всякий подскажет примеры и самого забористого матерного подтекста в речах вождей и пастырей, и неожиданного воровского сюсюканья — «Вот я вам, Ниночка Михальненька, колбасочки-то потоньше нарежу». Изучающего и любящего язык человека это все не может раздражать — просто в силу удовольствия от многообразия. Но проблема, мне кажется, все же в другом. В чем же?

Сообщество носителей языка не может без ущерба для своего наступающего будущего одновременно и жить эвфемизмами в самых важных делах, и практиковать самое низменное сквернословие в мелочах, как говорится, архиерейской жизни.

Лескова я вспомнил не случайно. В помянутых «Мелочах архиерейской жизни» названный писатель говорит, в частности: «Я много раз замечал, что очень многие генералы любят называть архиереев „козлами“, а архиереи тоже, в свою очередь, зовут генералов „петухами“. Вероятно, это почему-нибудь так следует». Лесков постарался в своей новелле обнаружить источник этого, на наш современный взгляд, не совсем удобосказуемого обращения в одной истории, которая в плане эвфемизма, гласности и бесцензурности вполне сопоставима с хасидскими кругляшами вместо яиц. Когда Лесков писал свои мелочи, он еще, конечно, не знал, что в совсем близком тогда уже будущем сделают носители русского языка с тогдашними «козлами» и «петухами» как духовного, так и высокого воинского звания. В те времена это были милые «кругляши» — «индюк», «гусак» или «крокодил» — что у Гоголя, что у Салтыкова-Щедрина, что у Лескова. Тогда рабство называли «крепостным правом», а над стишками «Архиерей наш Никодим Архилютый крокодил» потешается и сам Лесков.

Конечно, Россия — страна не слишком скромная и, пожалуй, вся сочла бы себя оскорбленной как в религиозных, так и в экономических чувствах, если бы кто-то назвал скромность сколько-нибудь важной ценностью русской культуры и жизни, в том числе — и ее еврейской и всякой другой колониальной компоненты. Нет, конечно, «много!», «много!», «много!», как кричал неизвестный финский художник в «Окаянных днях» Бунина. Но что произойдет, когда разнузданность большой политики столкнется с тайным страхом русских перед правдивой самооценкой? Маленькое религиозное сообщество может позволить себе «свежие кругляши» вместо «яиц», а как быть, когда козлы и петухи, крокодилы и гамадрилы, по неосторожности выпущенные из клеток, становятся тренд-сеттерами в человеческом сообществе? Депутатами или главами целых республик и стран?

Судя по высказываниям нынешнего большого начальства, оно и само более всего удивлено поразительной безропотности своих крепостных. Новороссийский человек весь залез в некий «свежий кругляш», превратился, если вспоминать Лескова, в коллективного, хоть и атомизированного, Лукьяна, который через свое непомерное терпение обрел свободу.

Лесковский Лукьян «был на такой возвышенной степени воодушевления, что не хотел слушать никаких доводов». Лукьян этот, имея дело с хищником в лице духовного владыки, готовился воспользоваться отходчивостью хозяина: «Ребра он мне, — говорит, — не сокрушит, а что ежели он меня костылем отвозит, то я этого только и желаю, потому что он опосля битья, говорят, иногда сдабривается».

Лесков ошибался, когда надеялся, что именно этот, выжидательно-философский тип обращения холопа со своим хозяином, возобладает в России. Возобладало все-таки смертоубийство, вырезание целых исторических сословий, отмена самого института духовного самосовершенствования человека. Слишком долго молчали и ждали, когда людоед «сдобрится». Не сдобрился. И за это простые люди сами стали людоедами. С особой страстью, с особой лютостью разрушали места скопления людей духовного звания, а скольких отцов-полковников растерзали сыны-нижние чины.

Николай Семенович Лесков так и не сумел ответить на вопрос, почему архистратиги в современной ему России называли архиереев «козлами», а те архистратигов — «петухами». А все почему? Потому что иносказаниями делу не поможешь — что руганью, что эвфемизмами.

РассылкаПолучайте новости в реальном времени с помощью уведомлений RFI

Скачайте приложение RFI и следите за международными новостями